Аркаша протянул руку, мгновенно делаясь серьезным:
– Суслов. Однофамилец. Аркадий. Редактор местной газеты. Хотел бы договориться об интервью для наших читателей.
– С превеликим удовольствием! – Иван принял шутливый тон общения. – Это будет мое первое интервью в жизни. Как называется ваша газета? «Правда»? «Таймс»? «Интернешнл геральд трибюн»?
– «За коммунистический труд», – отрапортовал Аркаша. Неподалеку стояла Аня, и Аркаша заговорил громче, чтобы она услышала: – Хотите, познакомлю вас с самой прекрасной дамой нашего города?
Аня смутилась.
– Я смотрю на вас… Мне кажется, у меня есть такое чувство, как будто я вас где-то видел…
Аня улыбнулась:
– Сегодня утром по дороге на фабрику.
– Так это были вы?! – обрадованно воскликнул Иван.
– Продолжаю знакомство! – вмешался Аркаша. – В старые времена считалось, что города стоят на сорока праведниках. Но то было в старые времена, теперь с праведниками напряженка…
– Напряженка, – повторил Иван новое слово.
– Напряженка, – продолжил Аркаша. – Да и городок наш маленький… Я авторитетно заявляю, что Васильево Поле держится на этих хрупких плечах…
– Аркаша, – попросила Аня.
– К тому же, – продолжил Аркаша, – она лучший художник фабрики, общественный директор нашего музея, а также, как и вы, поклонница творчества Иконникова. Да и еще – примерная жена.
– Аркадий, – попросила Аня, в голосе ее появилась жесткость.
Аркаша умолк.
– Иван, – представился гость.
– Аня.
– Анна?
– Аня.
– Анна.
И они одновременно засмеялись.
В самом конце рабочего дня Аня и Иван отправились в фабричный музей. Они быстро шли по длинному коридору, а рядом двигался Аркаша, держа в вытянутой руке диктофон.
– Скажите, а это правда, что вы написали письмо Горбачеву? – спросил он.
– Письмо Горбачеву? – удивился Иван. – Я позвонил конгрессмену от нашего штата и попросил помочь. А конгрессмен обратился к Горбачеву, когда тот был в Америке.
– Чёрт побери! – воскликнул Аркаша. – Какому мне позвонить конгрессмену?
Аня недовольно хмурилась.
– И последний вопрос. Как вы думаете, когда перестройка начнет приносить плоды?
Иван задумался и, улыбнувшись, ответил:
– Лично мне она их уже принесла.
Теперь задумался Аркаша и, чуть погодя, захохотал. Следом засмеялся Иван:
– Благодарю! Тэнк ю вери мач. Интервью читайте в ближайшем номере! – Он хотел сказать что-то еще, но Аня остановила:
– Аркаша…
Аркаша поднял вверх руки – как бы сдаваясь, попятился, споткнулся, чуть не упал и побежал по коридору в другую сторону.
Иван удивленно посмотрел ему вслед.
– Он хороший, – объяснила Аня. – Хороший… Просто он устал.
Генка проходил по фабричному двору, когда в окне музея что-то коротко вспыхнуло. Вспыхнуло и погасло. Генка остановился – озадаченный и заинтересованный. А там снова вспыхнуло. Вспыхнуло и погасло. И Генка, ясное дело, подошел ближе и заглянул в низкое окно… И лучше бы он этого не делал. Потому что тот американец его, Генкину, законную жену фотографировал.
– Не понял… – сказал сам себе Генка.
Вообще-то, понимать особенно было нечего. Американец фотографировал платки, которые Аня держала поочередно в вытянутых руках. Но Генке все равно это очень не понравилось, и он сделал вид, что не понимает – что там такое происходит.
Потом они стали о чем-то разговаривать, стоя очень друг к другу близко, теребя в руках то один, то другой платок и фактически друг до друга дотрагиваясь.
– Этот платок называется «Весна Священная», – сказала Аня.
– Стравинский?
– Да, Павел Тимофеевич тогда очень любил этого композитора. А этот… – Аня немного смутилась, – …«Любовь». Шутливый узор, видите? Тогда на фабрике работала девушка Люба, очень смешная и очень славная. И Павел Тимофеевич посвятил ей эту работу. А это… – Аня вздохнула. – Это «Кайма».
– «Кайма»? – удивленно повторил Иван.
– Да… Видите, черное поле и золотая кайма с очень тонким и красивым узором… У Павла Тимофеевича тогда умерла жена, и он сделал этот платок. Черное поле, он говорил, это – жизнь, а золотая кайма – смерть. Но тут я с ним не согласна.
– Анна, вы так говорите, как будто знали Иконникова лично, – с улыбкой проговорил Иван.
Аня улыбнулась:
– А я его и сейчас знаю.
То, что увидел Генка дальше, было ужасно. Американец выпучил глаза, закричал что-то, а потом взял Аню за руки.
– Да вы чего, озверели? – спросил Генка и отвернулся.
Когда Аня вошла в комнату, Генка сидел перед телевизором и смотрел программу «Время». Горбачев встречался с народом, и Генка сидел и смотрел. Аня улыбнулась.
– Добрый вечер, – сказала она, но Генка продолжал смотреть телевизор.
Аня посмотрела на него удивленно и спросила:
– А почему ты меня не подождал? Что-нибудь случилось?
Генка молчал и смотрел телевизор.
Аня устало вздохнула, присела на маленький диванчик у двери и стала удивленно смотреть в Генкин затылок. Теперь не только он, но и она молчала – говорил один Горбачев, и этого Генка вынести уже не мог. Он вскочил, выключил телевизор и, повернувшись к жене, гневно и страстно вопросил:
– Зачем он тебя фотографировал?!
Аня не сразу поняла, о чем идет речь.
– Он не меня фотографировал, а платки, – объяснила она после паузы.
