– Здравствуйте, Илья Владимирович, – прошептал он громким шепотом, но Илья не ответил.
– Володя… – вновь заговорила тем же самым тоном Галина Васильевна, что было для Печенкина неожиданностью. Он зыркнул в сторону Седого, ткнулся взглядом в глаза жены и сообщил очень важное и очень радостное известие:
– Мизери приезжает!
– Кто? Что? – не поняла Галина Васильевна.
– Мизери к нам в Придонск приезжает! – повторил Печенкин громко и отчетливо.
– Мизери? – задумалась Галина Васильевна.
– Мизери! – азартно повторил Владимир Иванович. – В Придонске будет бум! Где он появляется, там – бум! Или крах… Он, между прочим, Индонезию кинул. Это все знают, просто никто не говорит.
– А к нам зачем? – вяло поинтересовалась Галина Васильевна.
– Зачем-зачем? Уху хлебать! – раздраженно бросил Печенкин.
– В самом деле? – поверила Галина Васильевна.
От досады Владимир Иванович хлопнул одной ладонью по колену себя, а другой, тоже по колену, жену.
– Джозеф Мизери? – удивилась Галина Васильевна. Она, конечно, знала, слышала об этом знаменитом американском миллиардере, финансисте и филантропе, но, озабоченная своими планами, вспомнила не сразу.
– Джозеф Мизери? – повторил Печенкин, передразнивая жену. – Вспомнила наконец… Ты как мои архаровцы: давай, говорят, в Тихой заводи его примем, ухой накормим с дымком… Француза на хрен чуть не уморили…
Галина Васильевна страдальчески поморщилась:
– Володя, не ругайся…
– Я не ругаюсь, – продолжал горячиться Печенкин.
– Где? – неожиданно спросила Галина Васильевна.
– Что – где? – не понял Владимир Иванович.
– Где вы его будете принимать?
– В «Парижских тайнах».
– Ты его уже открыл?
Печенкин внимательно посмотрел на жену:
– Галь, ты чего? Уже год, как я его открыл!
Галина Васильевна виновато улыбнулась:
– Извини, я спутала с «Арабскими ночами».
«Парижские тайны» и «Арабские ночи» были лучшими ресторанами Придонска, и оба они принадлежали, разумеется, Печенкину.
– Ха! – засмеялся Владимир Иванович. – Мизери я буду принимать в «Арабских ночах»… Ну ты, Галь, даешь!
Галина Васильевна вздохнула и вновь заговорила с той же самой интонацией, не оставляющей мужу никаких надежд:
– Володя…
– Смотри, смотри! – перебил ее Печенкин, указывая пальцем на экран. – Но ты не склеишь зеркало чести своей жены, глупец!
– Но ты не склеишь зеркало чести своей жены, глупец, – повторил за Печенкиным индус с экрана.
Владимир Иванович удовлетворенно засмеялся.
Это восклицание и смех Печенкина остановили не только Галину Васильевну, но и Седого. Неловко вывернувшись, почти съехав со своего сиденья, он обращался к Илье – монотонно и виновато:
– Раньше, конечно, честности больше было. Партбилет, как говорится, обязывал. Ты не представляешь, как им дорожили, партбилетом… У нас в управлении у одного собака съела партбилет, так он сперва собаку, а потом себя… А сейчас… Партбилетов нет – и честности нет…
Тут Седому пришлось замолчать, потому что в этот момент Владимир Иванович высказался насчет зеркала чести своей жены, а индус на экране, как попка, за ним повторил. Печенкин весело и озорно подмигнул Седому, повернулся к жене и, приложив ладони к ее уху, азартно что-то зашептал.
Седой протяжно вздохнул, покосился на Илью и продолжил свой монолог:
– Конечно, раньше мы не знали, что такое эти доллары. Я их и в руках-то не держал. Я, конечно, теперь богаче, чем тогда был… Да что оно – это богатство? Уверенность была зато! Уверенность в завтрашнем дне – это дороже всяких денег.
Илья оторвался от экрана и, впервые взглянув на Седого, спросил:
– А как же понос?
– Понос – что понос? Таблетки для этого дела есть. – Седой был искренен и серьезен.
Печенкин опустил руки и смотрел вопросительно на жену. Галина Васильевна тоже смотрела на него вопросительно – она ничего не поняла из того, что он нашептал ей на ухо.
– Мизери тоже в «Трех сомах» учился! – уже нисколько не заботясь о том, слышит Илья или нет, во весь голос повторил конфиденциальную информацию Владимир Иванович. Галина Васильевна смотрела по-прежнему вопросительно – до нее сегодня плохо доходило.
Илья, возможно, и не слышал отца, потому что слушал Седого. Тот подумал и привел еще один довод, может быть последний, в пользу прежней жизни.
– Раньше космонавты были как космонавты. Гагарин! Титов! Терешкова! А сейчас… Болтаются там, как эти…
Следующие несколько минут все четверо молча смотрели на экран, то ли увлекшись фильмом, то ли отдыхая от приватных бесед.
Галина Васильевна вздохнула в третий раз и сказала с той самой интонацией то, что хотела, что должна была сказать:
– Володя, ты должен оформить наследство.
Стало вдруг тихо, очень тихо – потому что в фильме пропал звук.
– Звук, сапожники! – крикнул Печенкин зычно и радостно и объяснил жене: – В этом месте всегда так.
Звук снова появился.
– Володя… – напомнила Галина Васильевна.
– Я умирать не собираюсь, – бросил в ее сторону Печенкин.
– Никто не собирается.
– Никто и не умирает.
– Все умирают.
Печенкин молчал. Галина Васильевна терпеливо ждала. Но вместо ответа он вытащил из кармана горсть семечек, стал грызть их и сплевывать шелуху на пол.
– У тебя один сын и больше уже не будет.
