Мамин подмигнул товарищам и повторил саркастически:
– Премудрость…
– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, – затараторил чтец, и тотчас высоко повторил хор:
– Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!
– Там они, – шепнул Мамин и указал на клирос. Учитель умоляюще посмотрел на командира, но тот зашептал свирепо: – Мы что, ждать будем, пока они тут намолятся?
Учитель вздохнул и стал пробираться к клиросу.
– Услышит тя Господь в день печали! – протяжно проговорил чтец, и хор вновь запел «аллилуйя».
Царские врата стали медленно отворяться, и танкисты замерли в испуганном ожидании. С лица Мамина исчезла усмешка.
Батюшка был невысокий, с животиком под старой парчовой рясой, не очень похожий на попа, обыкновенный, уж очень домашний, без бороды, которая, видимо, не росла на его мягком розовом лице.
– Прему-удро-ость! – затянул он неожиданно густым суровым голосом, но в конце голос стал вдруг садиться, затихать, словно кто-то повернул ручку звука на уменьшение.
Священник смотрел на Мамина, прямо в его командирские глаза.
В церкви наступила тишина. Стоящие на коленях стали поворачиваться, неловко тянуть шеи, чтобы увидеть то, что заставило батюшку замолчать.
Мамин напрягся, на шее его катнулся кадык.
– Святый чистый, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас, – прошептала себе под нос какая-то старуха, и все услышали это.
Батюшка смотрел на Мамина, на его звезду на фуражке и словно ждал, что тот ему скажет сейчас что-то единственно нужное, исключительно важное, после чего можно продолжать жить на свете. Мамин почувствовал это и сказал.
– Здравия желаю, – сказал он вежливо, но твердо и, резко повернувшись, пошел к выходу.
Они почти бежали по пустой пыльной улице.
Мамин возмущался на ходу, резал ладонью воздух:
– Мы у себя в Новоборисове церковь последнюю сломали, и всё! Как рукой сняло! Я сам крест привязывал… Дернули трактором, и нету Бога! А точно этого деда в хоре нет? – обратился он к Непомнящему.
– Точно-точно, – в очередной раз подтвердил учитель. – Сказали – нога болит.
– Нога болит, – недовольно и зло повторил Мамин. – Где она, эта Полина Осипенко?..
За одной из калиток стоял пожилой мужчина; он улыбался все понимающей улыбкой и рукой подзывал их к себе.
– Где улица Полины Осипенко?! – крикнул Мамин.
Пожилой мужчина не ответил, а пуще и требовательней замахал рукой, подзывая их к себе.
– Этому еще чего? – недовольно произнес Мамин, но подошел к калитке.
– Здравствуйте, – сказал тихо, почти шепотом, мужчина. Лет пятидесяти, высокий, худощавый, благообразный, с полуседыми, зачесанными назад волосами, был он даже красив.
– Здравствуйте, – ответил хмуро Мамин. – Где улица Полины Осипенко?
– В том направлении. – Мужчина указал в сторону нужной им улицы. – А в том, в том доме, – указал он пальцем на соседний дом, – немцы…
Мамин дернулся, глянув на тихий соседний двор, заросший зреющей вишней. И так же испуганно на соседний двор глянули Непомнящий и Свирнденко.
– Откуда… откуда вы знаете? – спросил Мамин, не отводя глаз от того двора.
– Я знаю, – уверенно ответил мужчина. – Я здесь с ними тридцать лет живу.
Мамин перевел взгляд на мужчину, взгляд злой.
– Ты чего? – сказал он.
– А вы спросите, почему они не эвакуировались?
– Зачем мне это знать? – спросил Мамин.
– А затем, что они ждут своих, фашистов. И фамилия у них, между прочим, Вольт. И между прочим – родственники уехавших отсюда в семнадцатом году фабрикантов. Вы, может быть, не знаете, почему наш город не бомбят?
– Ну и почему? – Мамин терял терпение.
– Потому что фабриканты собираются вернуться. На нас уже бросали листовки, в них было все написано… Вы зайдите к ним, проверьте. Только, разумеется, чтобы я не фигурировал.
– Мужчины есть у них? – неожиданно спросил Свириденко.
– Нет, мужчин уже нет, – ответил тот. – Но разве это что меняет?
– А вы почему не в армии, почему не эвакуировались? – эти вопросы задал Непомнящий, с откровенной ненавистью глядя на благообразного мужчину.
– Я? – заволновался тот.
– Ты, дядя, за собой гляди… – Свириденко пошел от этой калитки первым.
Лето Василий домыл башню, прополоскал хорошенько в воде и отжал ветошь; спустившись в люк, разложил ее аккуратно на полу – как половичок. Потом вытер об нее босые ноги, огляделся, сел на место командира танка, прижался лицом к видоискателю… Луговина, сосна, роща приблизились, увеличенные, но были видны хуже сквозь мутные линзы триплекса, разграфленные сеткой прицела.
Лето Василий вздохнул, перебрался на место стрелка-радиста, подумал и нажал кнопку включения рации. Эфир ответил противным бульканьем и завыванием, и Васино лицо исказилось нервной гримасой. Он крутнул ручку настройки, и сразу же заговорил немецкий голос, мужской, спокойный.
