– «Вначале Бог создал небо и землю… И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: птицы да полетят над землею, и да произведет земля душу живую, скотов, и гадов, и зверей земных. И стало так… И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, и да владычествует он над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле… И создал Господь человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою».
– Да, красивая легенда, но… не более чем легенда, – заключил ламаркист.
– И сказал Бог…
Прозвучал сигнал, загорелись надписи: «Потушите сигареты, застегните ремни». Приятный баритон из репродукторов призвал пассажиров занять свои места ввиду входа самолета в зону турбулентности.
К священнику, оставшемуся стоять рядом с креслами Лукреции и Исидора, подошла стюардесса. Она сухо велела ему выполнить указание командира экипажа, толкнула в кресло и сама застегнула на его животе ремень.
Обиженный отец Матиас надул было губы, а потом вжался в спинку кресла: самолет ухнул в глубокую воздушную яму. На столиках упали и перевернулись стаканчики и все прочее. Строптивцы, оставшиеся, невзирая на призывы, в очереди в туалет, ухватились за все, что могло помочь устоять на ногах; не нашедшие опоры упали и покатились по проходу. Несколько стюардесс шлепнулись на колени пассажирам. Стюард ловко перелетал от ряда к ряду, чтобы в результате обнять, как спасительный буй, откидное сиденье.
– Похоже, Богу не очень нравится, когда его поминают, – весело зашептал Исидор Каценберг. – «Не произноси имя Всевышнего всуе» – не это ли одна из ваших заповедей, святой отец? – обратился он через проход к священнику.
Но отец Матиас крепко зажмурился и отдался молитве. Ламаркист и дарвинист, только что отвергавшие веру, были сейчас близки к тому, чтобы последовать его примеру.
– По крайней мере, в этот раз при вопросе «откуда мы взялись?» не произошло нападения обезьяны, – выдавила Лукреция Немрод.
– Что, если нас дразнит обезьяний бог? – усмехнулся Исидор, ослабляя ремень, больно стянувший его огромное брюхо.
Небо за иллюминатором хмурилось все более грозно. Воздушные ямы следовали одна за другой, самолет мотало, как невесомое нижнее белье в барабане стиральной машины. Кто-то вопил, кто-то рыдал, по проходу катились бутылки. Багажные полки распахнулись и обрушили на головы и на плечи до смерти перепуганных пассажиров свое разнообразное содержимое.
Лайнер то взмывал вверх, то снижался. Ламаркист, непривычный к экстремальным условиям, не удержал в желудке курицу с пюре. Перед этим он, правда, успел нашарить в кармане кресла перед собой бумажный пакет – свидетельство заботы авиакомпании о нестойких пассажирах.
Что до дарвиниста, сидевшего у прохода, то у него завязалась схватка с оставшимся стоять пассажиром, теперь вознамерившимся непременно занять его кресло. Схватив друг друга за воротники, оба, сидячий и стоячий, молча превозмогали турбулентность. Кресло должно было, согласно закону отбора, остаться за более сильным.
Священник не переставал бормотать псалмы. Как бы в ответ ему из репродукторов снова зазвучал баритон:
– Прошу сохранять спокойствие. Всем занять свои места. Мы пересекаем зону турбулентности.
Сам этот голос вовсе не был спокойным. Лукреция расслышала в нем панические нотки и вцепилась в руку Исидора. Младенцы надрывались плачем, собаки выскочили из сумок, в которых их вопреки правилам пронесли на борт, чем не способствовали восстановлению спокойствия.
Мало-помалу в салоне, под мигающими светильниками, повисла тяжелая тишина. Самолет содрогался всем корпусом, падая из ямы в яму, как баркас, регулярно взлетающий в штормящем море на гребни волн и потом летящий вниз, в бездну.
Исидор, чей жир, играя роль буя, придавливал его к креслу, был единственным, кого этот апокалипсис скорее забавлял.
– Мне всегда казалось нелогичным, что эти груды металлолома каким-то чудом держатся в воздухе, – поделился он соображением с соседкой.
Но Лукреции было не до его черного юмора: она боролась с кислородной маской, внезапно, словно в ответ на реплику соседа, выпавшей из люка и теперь болтавшейся у нее перед носом. Лайнер в очередной раз потерял высоту, отчего внутри разом погас свет, не считая слабых индивидуальных светильников.
– Кажется, мы пикируем, – сообщил Исидор, прижавшийся носом к иллюминатору. – На случай, если нам осталось жить считаные минуты, я признаюсь вам, Лукреция, что получал от нашего совместного расследования огромное удовольствие! – галантно высказался он.
– Благодарю, я тоже, – пролепетала журналистка-стажерка, так крепко вцепившаяся в подлокотники, что оторвать от них пальцы было уже нереально.
Турбулентность кончилась так же внезапно, как началась. Ощущение падения пропало. Все облегченно перевели дух. Снова зажегся свет.
– Дамы и господа, можете расстегнуть ремни, – ласково разрешил баритон.
