Кнут Гамсун (настоящая фамилия — Педерсен) родился 4 августа 1859 года, на севере Норвегии, в местечке Лом в Гюдсбранндале, в семье сельского портного. В юности учился на сапожника, с 14 лет вел скитальческую жизнь. лауреат Нобелевской премии (1920).Имел исключительную популярность в России в предреволюционные годы. Задолго до пособничества нацистам (за что был судим у себя в Норвегии).
Дорогой читатель! Я встрѣтилъ этого человѣка на кладбищѣ. Я и пальцемъ не пошевельнулъ, чтобы войти съ нимъ въ какія-нибудь отношенія, но онъ тотчасъ же завладѣлъ мной. Я только сѣлъ на скамью, на которой онъ уже сидѣлъ до меня, и спросилъ:
— Не помѣшаю ли я вамъ?
И онъ сейчасъ же началъ:
— Нѣтъ, вы нисколько мнѣ не мѣшаете! — сказалъ онъ и подвинулся, чтобы датъ мнѣ мѣсто. — Я вотъ сижу здѣсь и смотрю на всѣ эти мертвыя богатства.
И онъ движеніемъ руки указалъ на могилы. Мы находились на кладбищѣ Христа.
Чѣмъ ближе подвигалось время къ полдню, тѣмъ оживленнѣе становилось тамъ: каменщики и другіе рабочіе прошли одинъ за другимъ, старый сторожъ сидѣлъ уже въ своей будкѣ и читалъ газету. То тамъ, то здѣсь появлялись женщины въ траурѣ; онѣ сажали цвѣты, поливали ихъ или подрѣзали слишкомъ высокую траву. И птицы громко чирикали среди вѣтвей огромныхъ каштановыхъ деревьевъ.
Мой сосѣдъ былъ мнѣ совершенно незнакомъ; онъ былъ еще довольно молодъ, широкоплечъ, плохо выбритъ и въ сильно поношенномъ костюмѣ. Морщины на лбу, громкій, полный особенной важности голосъ, привычка какъ-то вдумчиво щуриться во время разговора — все это вмѣстѣ взятое дѣлало его тѣмъ, что обыкновенно называютъ опытнымъ и видавшимъ виды человѣкомъ.
— Вы здѣсь чужой?
— Я провелъ девять лѣтъ вдали отъ этой мѣстности.
Онъ откинулся на спинку скамьи, вытянулъ ноги и продолжалъ смотрѣть на могилы. Изъ кармана его пальто торчали нѣмецкія и французскія газеты.
— Какъ грустно на такомъ кладбищѣ! Сколько мертвыхъ собрано тутъ въ одномъ мѣстѣ! Сколько убитыхъ силъ, и какъ мало онѣ достигли!
— Что вы хотите этимъ сказать? — спросилъ я.
— Да вѣдь это мѣсто погребенія солдатъ.
«А, вотъ что. Значитъ — это вѣчный миръ!» — подумалъ я про себя. Онъ же продолжалъ:
— Но постыднѣе всего — это культъ, который воздаютъ мертвымъ, этотъ современный способъ оплакиванія умершихъ…
— Ну, да вѣдь это можно назвать просто набожною безцѣльностью.
Онъ быстро выпрямился.
— Развѣ вы не знаете, что на эти могилы затрачено цѣлое состояніе въ одномъ даже гранитѣ! А затѣмъ еще раскидываютъ по песку дорого стоящіе цвѣты, заводятъ удобныя скамьи, чтобы на нихъ сидѣть и оплакивать покойниковъ. Воздвигаютъ какіе-то мраморные кумиры, знаете, изъ тѣхъ мраморныхъ каменоломенъ, которыя находятся тамъ наверху, въ Грейфенбергѣ,- однимъ словомъ, здѣсь цѣлое окаменѣлое состояніе. Кладбище — это самое богатое и менѣе всего подвергающееся банкротству мѣсто въ городѣ… Не правда ли, это даетъ пищу уму, тутъ есть надъ чѣмъ подумать! Однажды вложенное сюда состояніе остается здѣсь, оно неприкосновенно, потому что оно мертвое. Оно только требуетъ управленія, т.-е. надзора за собой, требуетъ слезъ, цвѣтовъ, которые лежатъ и вянутъ на песчаныхъ холмахъ, вѣнковъ, доходящихъ до пятидесяти кронъ за штуку…
«Соціалистъ, — подумалъ я, — какой-нибудь странствующій ремесленникъ, побывавшій за границей и научившійся тамъ кричать о капиталѣ и капиталистахъ».
— Вы, кажется, тоже чужой въ этомъ городѣ? — спросилъ онъ.
— Да.
Онъ опять откинулся назадъ, прислонился къ спинкѣ скамьи и сталъ думать и щуриться, щуриться и думать.
Двое стариковъ медленно прошли мимо насъ. Оба шли, опираясь на палки, сгорбленные, грустнопокорные, шопотомъ говоря другъ съ другомъ, — быть можетъ, родители, идущіе навѣстить могилы дѣтей. Порывъ вѣтра пронесся по кладбищу, поднимая и крутя пыль, остатки увядшихъ цвѣтовъ и шелестя упавшей и уже высушенной солнцемъ листвой, покрывавшей дорожки.
— Смотрите, — вдругъ заговорилъ онъ, не мѣяяя своей позы, только слегка указывая глазами на дорожку. — Видите вы эту даму, которая идетъ прямо на насъ? Обратите на нее вниманіе, когда она пройдетъ совсѣмъ близко.
Ничего не могло быть легче этого: она почти коснулась насъ своимъ чернымъ платьемъ, и ея длинная траурная вуаль задѣла наши шляпы.
Маленькая дѣвочка слѣдовала за ней, неся цвѣты, а совсѣмъ позади шла женщина, держа въ рукахъ грабли и лейку. Затѣмъ онѣ исчезли изъ вида на поворотѣ къ нижней части кладбища.
— Ну? — спросилъ онъ.
— Ну? — отвѣтилъ я.
— Вы ничего не замѣтили?
— Ничего необыкновеннаго! Она только взглянула на насъ.
— Прошу извиненія, — она посмотрѣла на меня. Вы улыбаетесь и собираетесь убѣждать меня, что изъ-за этого между нами не возгорится ссоры? Дѣло въ томъ, что нѣсколько дней тому назадъ она вотъ точно такъ же прошла здѣсь. Я тутъ сидѣлъ съ могильщикомъ и старался привить ему немного презрѣнія къ его ремеслу.
— Но скажите, пожалуйста, зачѣмъ?
— Да потому, что онъ безполезно роетъ землю къ великому вреду живущихъ, которые должны жить землей.
«А, значитъ, это несчастный заблуждающійся вольнодумецъ, — подумалъ я про себя. — Да гдѣ же можно найти въ священномъ писаніи, что умершихъ не слѣдуетъ погребать въ землѣ? Ну, ты становишься уже скучнымъ».
