*Содзу — устройство, используемое в японских садах. Обычно изготавливаемое из бамбука, содзу состоит из вертикальных стоек и прикреплённого к ним пустотелого коромысла, в которое через находящуюся сверху трубку или жёлоб поступает вода. При наполнении коромысла вес воды заставляет его опрокинуться, при этом вода выливается, а коромысло издаёт резкий звук, ударяясь о твёрдую поверхность снизу. Опорожнённое коромысло возвращается в исходное положение, снова наполняясь водой. Производимый звук должен спугнуть животных-вредителей, которые могут объедать садовые растения. Ритмичный стук среди тишины сада напоминает посетителям сада о течении времени.
Осевшие на дне души, накопившиеся и смешавшиеся эмоции очень легко превращаются в такой камень. Могут и сорваться, но гораздо хуже, если врастают в обрыв. Нависают над «тропой» многотонной глыбой, которая не сорвется сама, но отравит жизнь любому путнику. Под такими глыбами не устраивают привала. Не смеются. Напротив, втягивают голову в плечи и спешат быстрее преодолеть опасный участок пути.
Но что делать, если глыба висит над тобой постоянно?
Хаширама привык чувствовать эмоции сполна и отпускать их, будь то боль, ненависть, обида или радость. Потому его и не отравило бесконечной враждой. Он сам выбирал, что запомнить и к чему вернуться. Сейчас же… собственные чувства вели себя словно взбесившаяся техника. Ты выдыхаешь тонкую струйку чакры, собираясь оттачивать контроль и вырастить тонкий побег — а из земли с треском рвётся столетний ствол, разрушая всё вокруг. Пытаешься успокоиться, улыбнуться, как обычно — а в крови уже закипает ярость и желание припечатать лицом о камень, чтобы разбить его в кровавую кашу. И от этого становилось страшно. Страшно, что всё окажется зря, что его авантюра сделала только хуже. Что всё сорвётся и по такой глупой причине. Что он сорвётся сам…
А ещё этого нельзя было показать. Нужно было улыбаться — чтобы Тобирама, который так и не научился проживать и отпускать эмоции, не копил в себе страх. Чтобы пламенный и темпераментный Мадара не сорвался от бессильной ярости — кто знает, что получится, если эту ярость помножить на тело самого Хаширамы. Чтобы мило улыбающийся Изуна не вспомнил, что он тоже Учиха, а значит, мрачно одержимый силой и своей яростью… Сенджу ничуть не сомневался, что Изуна перережет ему горло при необходимости, и тело Мадары помехой не станет.
Для того, кто привык жить с открытым сердцем, сдерживаться всегда тяжело. Но чувствовать, как каждая капля эмоций набирает силу, раскручивается и уходит в разнос — страшнее.
Хаширама улыбался и обнимал брата. Но Тобирама, лучше всех прочих знающий, как может тянуть скрытое в душе, видел. Видел, как в глазах брата начинает отблескивать стылыми гранями такой же камень.
И ничем, совершенно ничем не мог помочь.
Только обнять ани-чана в ответ.
Только проследить, чтобы проклятый Учиха действительно не сорвался. Даже если это значит наступать себе на горло. Трепетные натуры, кс-со! Что-то, когда они режут противников десятками, эта их трепетность ничуть не проявляется.
Впрочем, Тобираме не привыкать было — он с детства держал себя в тисках воли. Сначала отец, потом и Хаширама, которому отнюдь не легко далось управление упавшим на плечи кланом…
Вряд ли кто-то мог подозревать, какие бури клокочут под бесстрастной маской младшего Сенджу.
Разве что Хаширама… Иногда Тобирама ловил на себе серьёзный и внимательный взгляд, в котором плескались нотки сочувствия. Но ани-чан никогда не заводил разговоров об этом — и Тобираму такой расклад вполне устраивал. Эмоции делают слишком уязвимым.
…И не знал Хаширама, что у Мадары мысли по этому поводу были в точно таком же ключе. «Добром всё это не закончится».
Мадара поглаживал ладонью пол, чувствуя, как отзывается тёплая древесина. Такая уютная, понимающая, домашняя… Крыша уезжала всё дальше, поэтому над серьёзными вещами Учиха старался не задумываться. Только гладил деревяшку, прислушивался к токам чакры по всему дому и старался ни о чём не думать.
А неподалёку сидел Тобирама за столом и высчитывал параметры техники. В принципе, Мадаре было всё равно, где разлечься, но он решил быть вежливым и творить херню на глазах у того, кто мог бы помешать творить эту херню.
Мадаре было хреново. Спокойствие, которое раньше казалось даром небес и вообще прекрасной возможностью отдохнуть, навалилось на его огненную сущность и сжало, не позволяя ни прогореть, ни передохнуть. Даже ходить получалось с трудом, это тело было каким-то тяжёлым и неповоротливым, хотя Учиха прекрасно знал его массу.
А ещё было чертовски страшно. Страшно, что это спокойствие всё-таки сдавит его, сломает. Погасит навсегда.
«Умру-умру-умру», — стучало в голове и отзывалось болью в кончиках пальцев. Поэтому Мадара свою голову не слушал, а слушал деревяшку. Она позитивнее.
— Ситуация не настолько критическая, как вам сейчас кажется, Мадара-сан, — вдруг сказал Тобирама, не отрываясь от своих расчётов.
