Болезненную жажду власти в СССР называли "манией реформаторства", и таких реформаторов-диссидентов сажали в дурдома. А в Германии эту же психическую ненормальность называли "Вельтфербессерунгосваан", то есть "мания по улучшению мира" и тоже сажали в дурдома. Но под эту статью полностью подходили два таких выдающихся педераста, как Карл Маркс с Энгельсом. Поскольку буржуй Энгельс истратил на своего возлюбленного Карла Маркса около 6 миллионов золотых франков, то изобретатель коммунизма Карл Маркс был, собственно говоря, гомосексуальной проституткой, за что по советским законам полагалась тюрьма.
Вот еще интересное наблюдение насчет власти: "При всех обстоятельствах следовало бы при избрании кандидатов на власть руководствоваться старинной русской мудростью, которой следовали наши предки и которой и по сей день широко пользуются староверы: непригоден к власти тот, кто к власти сам стремится, ибо власть такая будет не от Бога" (Д. Иноземов в монархической газете "Наша страна" – 19.02.1983). Правильно!
Вот вам еще один яркий пример мании величия: дружок Маяковского поэт-футурист Велимир Хлебников писал: "Если скажут: ты бог, / Гневно ответь: клевета, / Мне он лишь только до ног!" (Журнал "Отчизна" – февраль 1989, стр.60). Он же объявил себя "Председателем Земного Шара" ("Отчизна" №6, июнь 1990). Но этот идиот попал во все литературные энциклопедии.
Теперь я расскажу об одном подобном чудаке, с которым я работал 5 лет на фронтах психологической войны, или войны психов. Это был председатель ЦПРЭ, то есть "Центрального представительства российской эмиграции в Германии", Федор Тарасович Лебедев, нечто вроде вождя всех русских в послевоенной Германии в Мюнхене.
Мне вспоминается Мюнхен в 1950 году и "дом чудес" по Галилей-платц №1, где Алеша Мильруд занимался своими фокусами и где тогда помещался журнал "Сатирикон". Федор Тарасович был главным редактором, а я членом редколлегии. И однажды получилось так, что Федор Тарасович, побывав в соседнем доме, где помещалась американская военная разведка Джи-2, выпил там лишнего, потом вернулся в "дом чудес" и устроил там аврал, приказал созвать всех людей, живших в этом доме, человек шесть, в том числе и меня, и обратился к нам с такой речью:
– Вы знаете, кто вы такие? Вы все ничтожество! И живете вы все моей милостью. Да, да, вы навоз, говно – и я могу с вами делать все, что мне вздумается. Я здесь хозяин! Сегодня американцы наобещали моему "Сатирикону" большое будущее. А вы все ничто – говно, дерьмо, падаль. А я ваш царь и Бог. Что хочу – то и делаю! Понятно?
Послушав этот неприятный бред пьяного человека, я молча встал и ушел, сильно хлопнув дверью. Лебедев выскочил за мной следом и говорит:
– Вы что это дверью хлопаете?
– Федор Тарасыч, вы соображаете, что говорите? Ведь вы меня оскорбляете! Если б вы были моложе, я б вас просто побил за такие речи. Но мне неудобно бить пожилого человека.
– А завтра я ухожу из этого дома, – сказал я и пошел спать, так как было уже за полночь. У меня была уютная комната в "доме чудес", а Лебедев жил в знаменитом русском лагере Шляйсхайм.
На следующее утро, я был еще в постели, Федор Тарасович, свежевыбритый и в накрахмаленной рубашке, пришел извиняться:
– Григорий Петрович, извините меня, ради Бога. Знаете, черт попутал. Выпил я лишнего, ну и… Мне все это страшно неприятно… Будьте так великодушны… Простите меня! У меня это, знаете, вроде нервного припадка…
– Я рад, что вы очухались после вчерашнего, Федор Тарасыч, – говорю я. – Ладно, забудем все это! – я пожал ему протянутую руку, и мы помирились.
Потом мы работали совместно еще 3 года. Но роли у нас поменялись. Я стал председателем "Центрального объединения послевоенных эмигрантов из СССР" (ЦОПЭ) и главным редактором журналов "Свобода" и "Антикоммунист" (на немецком языке), а Лебедев был у меня вроде управделами.
Однажды у нас было заседание "рабочей группы", где Лебедев опять выпил лишнего. Потом я повез его на моем "фольксвагене" домой. Приехали к его дому, а мой управделами сидит и не выходит. Гляжу я и вижу, что Федор Тарасович горько плачет. Да плачет так, что это какая-то слезливая истерика: текут не только слезы, но и слюни текут изо рта. Вижу я, что старику явно плохо. Вдрызг пьяный старик всхлипывает, растирает по лицу свои слезы и слюни, но выходить из машины не хочет.
– Федор Тарасович, чего вы плачете? – говорю я.
– Ах Григорий Петрович, да как же мне не плакать?! Вот вы молодой, а я старый, а вся власть-то у вас…
– Федор Тарасович, какая это власть? Чепуха это. Я вами доволен, надеюсь, что и вы мною довольны.
– Ах, Григорий Петрович, ничего вы не понимаете… Ведь власть-то – она сладкая, очень сладкая… И никогда вы этого не поймете, что власть такая сла-а-адкая! Вот потому я и плачу – за властью плачу… А вся власть у вас.
Да, тогда я, действительно, ничего не понимал. Недаром говорят, что у трезвого на уме, у пьяного – на языке. Пьяный Федор Тарасович выбалтывал мне свой болезненный комплекс власти.
