Валерик, конечно, не поверил. Чтобы должности продавались? Нет, мир не может быть устроен так просто. Но он так уже был изможден необходимостью решить судьбу несчастного миллиона, что взял да и согласился — перезревшим яблоком упав в привычные руки усатого.
— Я сейчас домой только сбегаю, — тихо вздохнул Валерик, думая ненароком, что с оставшейся суммой в двадцать тысяч рублей ему будет куда понятней и спокойнее.
— Нет! Что ты, брат! Это не мне надо нести! — вроде бы даже испугался усатый. — Где городская администрация, знаешь? Туда неси. Четвертый подъезд заходишь, через охрану, там такой лифт будет. Клади деньги в него и жми второй этаж. Ну там и записку оставь: что хочешь такую и такую должность.
— И все?
— И все! — улыбнулся ему усатый, откусил хрусткое яблоко золотыми зубами и сгинул.
Все еще находясь под властью морока, Валерик побёг домой, вытащил из-под пятнистого матраса пакет и двинул к городской администрации. Искомый подъезд обнаружился быстро — такой отчаянно угрюмый, что реформу ЖКХ хотелось начать именно с него. Охранника на месте не было, а вот лифт был. Дряхлый, с оплавленными — будто плачущими — кнопками, ну и с непременным амбре, конечно.
Валерик отсчитал себе свои законные двадцать тысяч сдачи, спрятал их в нагрудный карман, вложил записочку с прошением — будто в Стену плача пихал — соответственно перекрестил пакет и нажал на кнопку второго этажа, богобоязненно выпрыгнув из кабины в последний момент. Лифт клацнул челюстями, пожирая подношение, и тяжко поехал вверх.
Так Валерик попрощался с деньгами.
Три дня от пакета не было никаких вестей, и Валерик с этим уже даже смирился: в конце-концов, русский человек от судьбы своей ждет чего-то именно такого, а когда жизнь вдруг против всех правил начинает складываться, его обуяет необъяснимая тревога.
На четвертый день Валерику позвонили и попросили подъехать в администрацию. Он взял собранный уже на всякий случай тревожный чемоданчик со сменой белья, брикетом хозяйственного мыла, ложкой, кружкой и крупой, и сел в автобус.
В администрации его провели к главе управы, взяли паспорт, а потом позвали зайти. Проклиная себя за легковерность, Валерик напоследок поскреб яичный желток на штанине, сказал себе, что перед смертью не надышишься, и шагнул в начальственный кабинет.
Глава управы был человеком грузным и изношенным. И все время он переваливался, перенося вес с левой ягодицы на правую и обратно, будто сидел не в кожаном кресле, а на промасленной сковороде, а припекало все сильней.
Встреча оказалась удивительно скорой и формальной.
— Поздравляю вас, конечно, — вяло произнес глава. — Но впереди у вас много работы. Месяц вам чтобы осмотреться, а со следующего будете класть в лифт по половинке.
— По половинке чего? — стеснительно спросил Валера.
— Миллиона. Ежемесячно, — терпеливо объяснил ему усталый префект.
— Да где же брать-то? — поразился Валера.
— А с крепостных. Откуда ж еще? — в свою очередь удивился глава управы. — Вам вверено хозяйство. Вот и извлекайте из него.
— Я так не могу… — икнул Валера, чувствуя, как вскипает голова и холодеют руки.
— Если по итогам второго месяца не будет половинки, — вздохнул префект с сочувственным видом — как у Понтия Пилата при известном разговоре, — заведем на тебя уголовочку по финансовым преступлениям. Начальство требует чистить ряды. Про предшественника своего в хронике происшествий не читал?
Валера помотал тяжелой головой.
— Ну, ступай, — печально сказал префект. — Родина на тебя надеется.
Первую неделю Валера пребывал в ступоре, и из водочного водоворота сумел выгрести только к середине второй — прочитав случайно в старой газете ту самую хронику происшествий. После этого сходил в городскую баню, собрал по дому все спиртосодержащие жидкости и отнес их на помойку — почитай, сдал в благотворительный фонд.
Встряхнулся.
И поехал осматривать коммунальное хозяйство Новобайдаевского микрорайона — сурового жилмассива, заселенного потомками угледобытчиков.
В Новобайдаевке все было из рук вон — с похмелья Валера понимал это особенно остро. Горячая не шла, в подъездах кровь и моча стояли по щиколотку, а на желтых газовых трубах во дворах девятиэтажек подтягивались динамичные ребята со стрижкой «полубокс».
Сначала Валере захотелось «девяточки», потом — валокордину, но он себя оба раза переборол. Прошел по ЖЭКам, собрал начальников, и в актовом зале девяносто девятой школы, потея от волнения, выступил.
— Товарищи! — срывающимся фальцетом обратился Валера к многоголовой мутноглазой и перегарной гидре, которая оцепенело смотрела на него, выгадывая, как бы его половчее сожрать.
— Товарищи! В Новобайдаевке сегодня все обстоит плачевно! — словно Орджоникидзе на митинге, рубанул Валера.
В зале хамски захрапели.
— Уволен, — вырвалось у Валеры.
Храпевший непристойно почесался и устроился поудобнее, улегшись бочком. Но прочие встрепенулись.
— Сегодня Новобайдаевка — заповедник социализма, — зачем-то сказал Валера. — А я хочу позвать вас за собой в капитализм!
