Натали порылась в ящиках, и тут мы пересеклись с ней взглядами.
–Он душил меня чулком, – сказала она помертвевшим голосом.
Меня грубо выволокли на свет.
–Это он? – спросил полицейский, отвратительно пахнущий дешевым одеколоном.
–Да, – ответила Натали. У нее дрожали руки, и сигарета дымилась в ее пальцах, искажая естественную траекторию дыма. Натали смотрела на меня с отвращением. На меня! На того, кто жил и дышал ради нее. Я как-то сразу весь обмяк и свалялся. Лучше бы она тогда больно ударила меня. Я бы стерпел. Но этот взгляд мне было не перенести.
–Каким образом этот чулок попал обратно в шкаф?
–Понятия не имею. Не помню.
Я хотел крикнуть:
"Любовь моя, это я спас тебя. Теперь, когда ты знаешь правду, пусть они делают со мной, что хотят!"
Но я не нашел в себе сил и малодушно промолчал.
Из открытых ящиков на меня злорадно пялились вздыбленные любопытством, хамоватые вещи. Всякий хлам, пропахший насквозь лавандой и дешевым мылом "Болгарская роза". Как они веселились, глядя на мои мучения! Даже прозрачный гипюровый пеньюар, которого я всегда считал интеллигентом, ухмылялся. Чего уж говорить о дебелых полотенцах и неповоротливых тупых простынях и наволочках. Они тоже высунули невообразимые рыла и пучили от удивления свои пластмассовые пуговицы.
Им ли судить меня, того, кто украшен самым изящным в мире кружевом и сделан из тончайшего капрона с ажурным узором! Что могут знать о настоящей страсти эти жалкие стринги и бесстыдные бикини, эти банальные изделия, пусть даже изготовленные из шелка или хлопка с добавлением вискозы, эластана и полиэстера. Конечно, чулки, даже самые лучшие, стоят дешевле интимного гарнитура. Но настоящая женщина понимает, что все дело именно в чулках. Маркиза де Помпадур, фаворитка Людовика ХV, при котором так пышно расцвела эпоха изящного рококо, сводила короля с ума именно при помощи чулок.
На допросе я рассказал полицейским про развороченную жестокой борьбой постель, – элитный двуспальный гарнитур "Розамунда" в романтическом стиле из хлопкового сатина. Про рисунок на простыне и пододеяльнике – розы на кремовом фоне. Про наволочки с декоративным кантом, про пустую бутылку из-под рома Zacapa x.o. на полу.
– Если нужны еще подробности, – смело сказал я, – то они таковы: на Натали был красный кружевной комплект из трех частей от французского дизайнера. Бюстгальтер с аппликацией на косточках, трусики с завышенной талией и кружевной отделкой, пояс с лямками и два ажурных чулка.
–Где второй? – спросил полицейский.
Я указал на него.
Тот второй не встревал в разговор и изо всех сил старался казаться еще более прозрачным, чем всегда. Я посмотрел на него с презрением. Капроновый болван даже не шелохнулся. Подлая мелкая душонка.
Однажды мне все же удалось вызвать Натали на откровенный разговор о сопернике. И она призналась мне, что он ровным счетом ничего для нее не значит. Что их связь поверхностна и формальна. Что никогда у них не было ничего такого, что было с ней у нас. Что она любит только меня, а тот второй необходим ей для пары. Больше ничего.
Горькое знание о том, что женщине всегда нужно как минимум два чулка, приходит к нам только в зрелом возрасте. Колготки – другое дело. Они с самого начала знают, что из одного и того же места всегда торчат двое. Как сиамские близнецы, они связаны между собой. И если что-нибудь случается с одним из них, то второй погибает тоже, даже если он еще молод и полон сил. Старики-колготки рассказывали, что в стародавние времена они пользовались огромным уважением и были в чести. Даже вдрызг рваные, они надевались в холодные дни под брюки. Если случалось порваться первоначальной, но уже губительной дорожкой, то женщины зашивали колготки собственными волосами. Склонившись над рваной раной, они бережно ремонтировали свои единственные колготки при помощи лака для ногтей или простого кусочка мыла. Дорожка замыливалась, и колготки еще долго после этого жили полноценной жизнью.
Итак, нас было двое. Мой соперник был отвратителен и туп. Корчащий из себя интеллектуала, синтетически грубый и самоуверенный, он игнорировал меня. А я просыпался ночами от внезапных обжигающих приступов ревности и не мог набрать воздуха в легкие, когда мысли об их с Натали отвратительной близости взрывали мой мозг. Конечно, он не мог прикасаться с той же нежностью, что и я, к ее белой шелковистой коже, покрытой кое-где светло-рыжими веснушками. И я не раз видел бурый, жестко прочерченный им след на ее ноге.
