Ночью Иоасафу опять привиделась Дарьюшка. Она явилась ему вся сияющая каким-то неземным светом и такой же светлой улыбкой на юном, почти детском лице. Точь в точь такою, какою она была в тот приснопамятный день их свадьбы…
…После венчания он, молодой тогда князь Иван Оболенский, с невестою своею Дарьюшкою приехал из церкви вновь в свадебную палату родительских хором, где молодых ждали званые гости, сваты и свахи, посаженные бояре и боярыни.
Шумела веселая свадьба и в самый ее разгар, когда дворецкий уже приказал стольникам подавать гостям очередное блюдо — жаренных лебедей, никто и не заметил, как в палате появился Христа ради юродивый Исидор, по прозвищу Твердислов.
Он подошел к жениху и возложил на молодого князя венок из луговых ромашек и васильков, тихо сказав при этом: «На-ка тебе, Иванушка, архиерейский клобук». А невесту Дарьюшку почему-то назвал Рахилью. С тем и ушел со свадебного пира блаженный Исидор.
А молодые вскоре по благословению родителей поднялись в опочивальню да и забыли об юродивом.
Но все случилось так, как и сказал прозорливый Исидор… Дарьюшка умерла при родах, как та библейская Рахиль, что была женою патриарха Иакова и умерла при родах же сына своего по дороге из Харрана в Вифлеем.
Померк белый свет для молодого князя и, похоронив Дарьюшку, отправился Иван в дальний Ферапонтов монастырь Белозерских пределов к тамошнему игумену отцу Мартиниану, у которого и постриг монашеский принял под именем Иоасаф.
Но сбылось и другое слово Исидора… По благословению Мартиниана ушел чернец Иоасаф из обители Ферапонтовской и подвизался на поприще церковном в Ростове Великом, да на Москве, а время приспело и стал он владыкой в Ростовской земле, надев архиерейский клобук.
Только не заладилось у Иоасафа с митрополитом Зосимой — тайным еретиком на православном престоле. Да и князь великий Иван Васильевич им, тем еретикам, почему-то благоволил. Оттого и покинул владыка Иоасаф свой архиерейский стол и вновь ушел в монастырь Ферапонтовский. С той поры и служит он Господу здесь, в тихой святой обители вдали от сует московских и ростовских…
… Иоасаф поднялся с ложа, подошел к рукомойнику и, ополоснув лицо, встал на колени перед образом Спасителя…
Молился он долго, а когда закончил утреннее правило, вышел из кельи на волю.
Новый день только еще начинался и в сумраке уходящей ночи предстал перед ним белый храм из камня — многолетняя мечта Иоасафа. Недавно возведенный и побеленный храм казался сказочным белым видением.
— Любуешься, отче? — услышал Иоасаф чей-то голос.
Он обернулся и увидел рядом с собой Ферапонтовского юродивого Галактиона, старинного насельника монастыря. В рваном армячишке, в лапотках на босу ногу, с холщевой сумой через плечо, юродивый вышел из-за угла кельи и пошел еще ближе к Иоасафу.
Они были старыми знакомцами. Иоасаф помнил, как Галактион еще таскал на себе из кельи в церковь и обратно старца Мартиниана, когда тот обезножил. К тому же слыл юродивый прозорливым.
— Любуюсь, брат Галактион, — кивнул Иоасаф. — Любуюсь и радуюсь… Радуюсь, что с Божией помощью возвели мы, все-таки, храм сей.
— Так, отче. С Божией помощью храм возведен… С нею и стоять будет в сей век и в будущий и еще многие веки. И даже тогда храму сему стоять, когда вера православная на Руси гонима будет диавольским воинством и многие храмы порушатся.
Иоасаф был рад словам юродивого и верил ему. Да и как не верить, ежели однажды, когда построили новую трапезную для братии, Галактион изрек вдруг, что стоять, де, ей недолго. Словам юродивого посмеялись, а на следующий день оставил один инок в своей кельи горящую свечу и загорелась та келейка, за нею соседняя трапезная и иные кельи монашеские.
Все тогда пребывали в сокрушении сердечном. Один Галактион уговаривал братию не печалиться о земном: все сии строения опять возвести можно. Лишь когда узнал, что в кельи владыки остался малый ларец, где хранил он фамильную серебряную кузнь, которую берег для строительства каменного храма, Галактион, испросив, где стоит ларчик, и, перекрестившись, бросился в пылающую келью. Он вынес ларец и подал владыке. Так что в сем новом храме есть и его великая лепта.
— Не завершен еще храм, брат. Расписать надобно.
— Знаю… Знаю, что позвал ты с Москвы мастера Дионисия. Скоро он к тебе явится.
