Девочка мгновенно замолчала. Аполлония поцеловала ее в лобик и положила на стол, чтобы перепеленать. Зрачки у Олечки сузились, и посветлевшие глазки — широко распахнутые, серые, как у Соньки, — уставились на Аполлонию. И, словно узнав ее, Белка улыбнулась.
Федька помог Степану сойти с телеги и повел к катитке. Увидев вышедшую на крыльцо Аполлонию, он крикнул:
— Вещи где? Выноси их.
Аполлония сошла с крыльца и пошла ему навстречу. Она переняла Линникова у Федьки и объявила, что на станцию сегодня не поедет.
— Чего это? — спросил Степан.
— Пока тебя не было…
Степан резко двинул руку в сторону и попал ею на живот Аполлонии: вопрос отпал.
— …кое-что произошло, — закончила Аполлония.
— И здесь «произошло»! — с досадой отреагировал Степан. — Что-то уж очень много стало происходить.
— Или что-то случилось? — встревожилась Аполлония.
— Крах случился. Кончилась наша кооперация. Взяли изделие сейчас за треть цены, из жалости, можно сказать. Кустарей побоку. Никаких единоличников больше не будет. Совхозы, колхозы — такое теперь время. А здесь-то что стряслось?
Аполлония дала знак Федьке, чтобы шел домой, и, подведя Степана к крыльцу, уселась вместе с ним на ступеньку.
— Сони больше нет. Умерла при родах.
Степан дернулся и отвернулся от Аполлонии. Прямой, с вытянувшейся шеей, он замер как неживой. Аполлония положила Линникову руку на плечо.
— Прими мои соболезнования.
Степан поднялся.
— Ты в дом? Подожди, — остановила его Аполлония. — Олечку разбудишь. Она только уснула. Здесь Сонина дочка. Певунов принес.
— Как принес? Зачем принес? Где он? — вскричал Степан.
Аполлония тоже поднялась и, взяв Степана под руку, повела его за дом.
— Там поговорим.
Они обошли дом, сели на лавочку. Степан стал теперь вялый, словно тряпочный. Таким жалким Аполлония его не знала.
— Я вижу, ты Соню все-таки любил… — начала она, но он замотал головой.
— В том-то и дело, что нет. Взял ребенка в дом, а полюбить не смог.
— Могу представить. У нее был нелегкий характер…
— А меня она, — перебил Аполлонию Степан, — вообще ненавидела. Виноват я перед ней.
— В чем виноват?
— Как на дело ни посмотри, я перед Сонькой виноват, — произнес Линников в пространство. — И все из-за книги. Кто поверит — вся жизнь сломана из-за какой-то книги…
— Из-за какой книги? — опять подала голос Аполлония, но и в этот раз Степан ее не услышал.
— Нельзя отдаваться вещам. Даже если это книги… — сказал Линников и замолчал.
Аполлония тронула руку ушедшего в свои мысли Степана.
— Я не пойму, что тебя так мучит?
Линников встрепенулся от ее прикосновения и заговорил снова:
— За книги я на все был готов, как чокнутый. Дорвался до книг и одурел, алчный стал, ненасытный, только читать хотел, больше ничего. Днем и ночью читал бы. Память еще была у меня прямо дьявольская. Все что ни читал, запоминал. Датами, именами любил других подавлять. Самомнение разрослось — больше меня стало. Нравилось знать, чего другие не знали, понимаешь?
— Честно говоря, не очень, — призналась Аполлония.
