— Видишь книгу? Она называется «Откровение огня». Это ее читал моей матери скитник Никита. Отец убил его. Его и маму. Когда я пришла в скит их хоронить, я нашла «Откровение» в землянке Никиты. Я пыталась его читать, но дальше одной строки у меня не пошло. Мне такое письмо читать трудно. До сих пор я одолела только первый лист… Ты ведь легко читаешь старые книги?
— Давай попробую. Зажги лампу!
— Завтра, — сказала Наташа.
Она захлопнула книгу, положила ее под кровать и забралась обратно в постель. Прижавшись опять к Сергею, она спросила:
— Мне Ирина сказала, что ты тоже рано остался без матери, это правда?
— Без матери и без отца.
— Кто тебя растил?
— Тетка, сестра матери.
— Это она надоумила тебя поступить в семинарию?
— Нет, на семинарии настоял мой дядя, брат отца.
— А ты сам не хотел в семинарию?
— Нет, я хотел в университет.
— Зачем же ты тогда согласился на семинарию?
— Не хотел отказывать дяде. Я его уважаю больше всех.
— Расскажи мне о нем.
— Он игумен.
— Где его монастырь? Под Москвой?
— Далеко отсюда.
— Где именно?
— Под Тамбовом.
Наташа отпрянула от Сергея, приподнялась и посмотрела на него в упор.
— Какой это монастырь? — спросила она скороговоркой.
— Благовещенский, под Бобровом.
— И ты там, конечно же, бывал! — воскликнула она.
— Пару раз, ребенком, — все так же коротко отвечал Сергей, словно не замечая Наташиной взволнованности.
— И Ирина это знала?
— Кажется, я ей об этом рассказывал. Разве это важно?
— Конечно же это важно! — выкрикнула Наташа. — Это такое поразительное совпадение! Лecнянка всего в пятнадцати-двадцати верстах от Благовещенского монастыря. Такие совпадения не бывают просто так — это знак общей судьбы. Странно, что Ирина мне и слова не сказала, что ты несколько раз бывал поблизости от нас.
— Наверное, она тебе не все говорила.
— Да нет, она мне как раз говорила все!
— Не будем больше об Ирине, хорошо? — сказал Сергей и притянул Наташу к себе.
Проснувшись на следующее утро, Наташа обнаружила, что лежит одна. Она огляделась. Одежды Сергея не было, вообще никаких его вещей не было. «Пошел к булочнику», — решила она, но на душе стало неспокойно. Наташа осталась лежать в постели, дожидаясь Сергея. «Если бы он ушел надолго, то оставил бы записку», — думала она.
Время шло, и лежать ей надоело. Она встала, оделась. «Где он?» — недоумевала Наташа. Этот вопрос тикал у нее в голове, как часы. Она заглянула под кровать и вскрикнула: книги не было.
Я должен был защищаться в середине ноября. Стать моим оппонентом было предложено в числе других профессору Глоуну. Он согласился. Я послал ему текст диссертации по почте. Не прошло и недели, как Глоун мне позвонил.
— Поздравляю, Берт, достойная работа. В чем упрекнуть, как всегда, найдется, но, к счастью, только по мелочам. О подробностях, мой дорогой, — на защите. А что ты, кстати, не заходишь последнее время?
«Последним временем» Глоун назвал одиннадцать лет, прошедших после того, как он мне сообщил: «Мой дорогой, ты, наверное, очень удивишься, но я сделал выбор не в твою пользу. Я буду рекомендовать в аспирантуру твоего друга Герарда Лоддера». Зануда Лоддер никогда в моих друзьях не числился — мы просто были вместе дипломниками Глоуна, и потому я решил в первый момент, что мой профессор меня дразнит: все, включая меня самого, были уверены, что он оставит меня при себе в университете. Однако то, что я услышал дальше, не оставляло сомнений в серьезности его слов: «Выбор в пользу Лоддера связан с характером исследований, запланированных на ближайшие несколько лет. Ты на такой работе засохнешь, Герард же на ней — взрастет. С нового семестра выдвинется на первый план палеографический анализ. И тему диссертации аспирант должен будет взять соответствующую. Сам видишь, не твоя эпопея. Только не думай, что это трагедия. Ты иди сейчас, освойся — мы потом еще поговорим о будущем. Окажешься в университете, зайди ко мне». Я ушел тогда от Глоуна, так и не открыв рта, даже не попрощался. Диплом уже был получен, «заходить» в университет мне больше было незачем — и я больше туда не заходил.
Одиннадцать лет спустя Глоун был конкретнее.
— Может быть, заглянешь на днях? Например, завтра? Мне бы хотелось расспросить тебя о московских архивах. Ты ведь работал не только в Ленинской библиотеке, верно?
— Верно. Еще в ЦГАЛИ и АКИПе.
— Что это еще за АКИП?
— Один небольшой архив с турбулентным рукописным отделом.
— В каком смысле — «турбулентным»? — Я чувствовал по голосу, что Глоун напрягся. — Или там произошло что-то из ряда вон выходящее?
Я не спешил с ответом.
— Алло, ты на проводе?
