Матюха вскрикнул, отец Захарий помертвел. Иконописец брат Демьян медленно поднялся с лавки, перебрался через нее и, перекрестившись, рухнул на пол. За ним встал еще кто-то, потом сам игумен, потом уже все. Отец Константин был последний. Присоединился к братии, чтобы не выделяться. По земле, как все, не распластался: молился на коленях, лбом касался пола размеренно.
Чудотворец перекрестил одну за одной все иконы и, повернувшись к отцу Захарию, дал ему знак следовать за собой. Они вышли из трапезной вдвоем, вернулся игумен один. Лицом он был красный, будто с солнца пришел. Отец Захарий встал перед братьями и сказал:
— Господь послал нам несказанную благодать: отец Евларий останется у нас.
Даже слабоумный брат Симеон понял, что это он о чудотворце. Новость вывела иноков из оцепенения. В общей сумятице двое оставались тихими: послушник Матюха и иеромонах Константин. Первому было боязно, второму — тревожно.
— Откуда пришел отец Евларий? — спросил Константин Захария, когда они остались в трапезной одни.
— Он мне этого не поведал, — отозвался игумен, погруженный в свои мысли.
— И сам не спросил?
— Язык не повернулся.
— Кто он, по-твоему? — не отступал иеромонах.
Отец Захарий поразился:
— Так ты же сам видел!
— Что — видел?
— Или сомневаешься? — ушел от вопроса игумен.
— Скажи — что я видел? В чем сомневаюсь? — требовал Константин, но своего не добился.
Отец Захарий сморщился, как от боли, и проронил:
— Ты чуду не отозвался. Оттого твои вопросы.
— Чуду ли? А что, если это обман?
— Грех такое спрашивать.
— Нет греха в вопросах.
Игумен закрыл глаза и ушел в себя.
Два года прожил отец Захарий один на Лисьей горе, уйдя из Юрьевской обители, что имелась в Суровске. Иеромонах Константин из того же монастыря был первым, кто присоединился к нему. Их хижины стояли рядом, их души были попутчицами. Условились насельники: жить будут скудно, с огорода. Меньше трудов хозяйских, больше трудов духовных. Если кто еще попросится, возьмут. Двоих еще возьмут, но не больше: если жить втроем-вчетвером, меньше забот на брата, но здесь и черта — чем больше народу, тем больше бестолковщины и помех. Не умел отказывать Захарий. На Лисьей горе жило теперь четырнадцать братьев, а сам он стал в своей пустыни игуменом.
— Прежней жизни у нас не будет, — прервал молчание Константин. — Уже завтра узнает о чудотворце вся округа, и пойдет сюда народ целыми семьями. Бабы будут здесь сновать, ребятишки. От чего мы ушли, отец, к тому и пришли.
— Что ты такое говоришь? — одернул иеромонаха Захарий. — Или ты не рад чудотворцу?
— Не рад, — тихо произнес тот, и игумен перекрестился. — Что я могу поделать, отец Захарий? Радость душе не прикажешь. Так было с нашей Юрьевской обителью и многими другими: уходит схимник за тишиной в лес, но уединение его не долго. К нему тянутся другие, пустынь растет, глядишь — и у ней уже селятся крестьяне. Все меньше леса, все больше пашен, все меньше молитв, все больше суеты. Случись еще чудо, и прощай покой навсегда. Господи, где же спасение подвижникам от этой навязчивости?
— Много же в тебе самолюбия, брат Константин, — молвил отец Захарий. — Цель монашеского жительства заключается в усвоении воли Божией и покорности ей.
Поучение игумена, еще недавно — равного ему инока, его собрата, задело отца Константина. Не по годам гладкое лицо схимника порозовело. Ему ли, с молодых лет от себя отказавшемуся, слышать такое? Константин дал вспыхнувшему в груди огню пригаснуть и сказал, глядя перед собой:
— Турынин лес мужики обходят стороной. Вот я и мыслю: заберусь туда поглубже и вырою землянку. Слышу в себе призыв к покою и напряжению духа. — Иеромонах покосился на игумена и попросил для порядка: — Дай благословение, отче.
— Не дам, — отозвался тот, уставившись в пол.
— Бог с тобой, да ты что?! — вырвалось у Константина. Он повернулся к собрату лицом и теперь не спускал с него глаз.
— Не дам, — сдавленно повторил Захарий.
— Уйду без благословения, — спокойно заявил Константин.
Игумен взглянул на иеромонаха укоризненно.
— И найдешь покой?!
— Зачем держишь? Какую цель имеешь? Скажи прямо.
— Не я имею цель, а он, — открыл отец Захарий.
— Чудотворец?!
Игумен кивнул и опять стал смотреть в пол.
— Что за цель?
— Мне это не ведомо.
— Где он сейчас?
— У тебя.
— Как?!
Брови у иеромонаха вспрыгнули, и на его лбу резко очертились морщины. Он впился взглядом в висок отца Захария и добился того, что тот повернул к нему лицо. Глаза у игумена бегали — он и сам был сбит с толку.
— Воля его. Он приказал мне отвести его в твою келью.
— Да он меня не знает! — выдохнул отец Константин и замер. В трапезной стало тихо. Иеромонах закрыл глаза, и лоб его медленно разгладился.
Я взглянул на Надю: она была по-прежнему сама невозмутимость. Так вот что у нее было за дело — она все-таки разыскала и напечатала «Откровение огня».
— Поздравляю, — сказал я Наде. — Ты добилась своего: «книга тайн», она же «самая интригующая древнерусская рукопись» — издана! Только зачем ты ее переименовала?
Ее усмешка стала резче — и только. Отличное самообладание — такого у нее раньше не было.
