— Ну и шутник вы! — рассмеялся он. — А я вот приобщился к церкви в свои тридцать пять. Пришлось оставить журналистику и сдать партбилет. Некоторое время претерпевал лишения — но нисколько не жалел. Я был только рад, что ушел из журналистики, что не надо больше врать. В нашем обществе вранье — норма жизни, и ее налагают на тебя, не спрашивая. Вот уж я познал это на собственной шкуре, когда работал журналистом! Видишь одно — пишешь другое, то, что требуется. Моя шкура стала лосниться от вранья. Наша жизнь страшно портит людей. Как крутятся-вертятся наши люди, вы и представить себе не можете.
Что ж, неплохое представление об этом давал как раз он сам. Я бы не сказал, что Гальчиков оказался мастером двойной игры — с его опытом можно было бы вести ее потоньше. Только идиот мог бы поверить, что он пригласил меня к себе из простого любопытства к какой-то «бесполезной книге», примечательной лишь своей репутацией. Чего он добивался, оставалось пока неясным.
— Если появятся какие-то новости об «Откровении огня», вы мне сообщите? — попросил Гальчиков в конце встречи. — Есть у меня один грех: люблю детективы. Обстоятельства пропажи кенергийской рукописи — чистый детектив, вы согласны?
— Совершенно согласен. Только не проще вам держать связь непосредственно с самим АКИПом?
— Нет, не проще, — сказал он со вздохом. — У нас с государственными учреждениями очень и очень непростые отношения.
— Рукописный отдел АКИПа возглавляет человек либеральных взглядов, — сказал я.
— Вы думаете? — спросил он с ухмылкой. Такого выражения лица я у него до сих пор не видел. Уж не завело ли его «любопытство» в АКИП?
— Вы к нему уже обращались?
— Нет, с какой стати. Но мне хорошо известен «либерализм» начальников.
Я вспомнил лицо Парамахина в тот момент, когда я сообщил ему о своем звонке в Патриархию, и снова не поверил Гальчикову.
— Давайте поддерживать контакт друг с другом, хорошо? — сказал мне он еще раз при прощании.
Официально я был прикреплен к филологическому факультету Московского университета. Кафедра древнерусской литературы стала моим опорным пунктом. С одним из ее сотрудников, Львом Глебовым, у меня завязались дружеские отношения. Мы были на «вы», но называли друг друга по именам. Лева как раз и посоветовал мне познакомиться с фондом АКИПа. Сам он тоже писал диссертацию. Ее темой было влияние исихазма на древнерусскую культуру.
Оказавшись на кафедре через несколько дней после чаепития у Гальчикова, я спросил Глебова о кенергийцах. Он о них никогда не слышал. Я подробно рассказал ему о «разысканьях» Сизова и спросил:
— Огонь, свет — это символика одного ряда, не правда ли? А что, если кенергийское учение — разновидность исихазма?
— Не исключено, конечно, — осторожно согласился Лева. — Но совсем не обязательно. Огонь и свет относятся к универсальным символам. С тем же основанием можно предположить, что «Откровение огня» связано с зороастризмом, кабаллой или манихейством.
Он задумался и спросил:
— Вы говорите, эта традиция продержалась в Захарьинском монастыре около трехсот лет?
— Совершенно верно. Любопытная история, правда?
— Странная история, — сказал Глебов, потом покачал головой и произнес: — Невероятная история.
Странным и невероятным было то, что кенергийцы просуществовали так долго, несмотря на многочисленные церковные чистки. Евларий появился в Захарьиной пустыни вскоре после присоединения Рязанского княжества к Московскому. В Москве в то время сжигали еретиков, были осуждены Максим Грек и симпатизировавшие исихастам «нестяжатели», по монастырям рассылались списки отступников, священники боялись читать проповеди из-за кары за случайные ошибки, — а в не такой уж далекой от Москвы рязанской обители, вопреки усиленному надзору и жесткой унификации церкви, жили отдельной жизнью странные затворники, знавшие святое слово «кенерга», которое было не найти ни в одной из церковных книг.
А дальше — опричнина, разгром Новгорода и его независимых от Москвы монастырей, соборное уложение о богохульниках, выискивание и уничтожение неверных и вредных книг — в XVII веке строго контролировались даже книги из Киева, наконец, раскол, — и опять ничто не затронуло Захарьину пустынь и кенергийцев.
