— Чувствую я, Нина, что на меня мрак надвигается. Говорю же тебе, эта книга губит людей, к которым попадает…
— Да брось ты, Полли, разве книга их губит? Да живи вы со Степаном, скажем, во Франции, разве вы пострадали бы за какую-то книгу?
Аполлония помолчала и сказала:
— Да-да, ты права, Нина… Самое лучшее — принять свою судьбу. Покорность судьбе, как ни странно, делает сильной. Помнишь, я тебе об этом из Посада писала? Там мне удавалось на все махнуть рукой — будь что будет. Все стало иначе, как появились дети. С детьми на руках рукой не помахаешь. Звучит как каламбур, но по сути — это совершенно верно. Дети на моей совести — я не должна была брать на себя непосильную ответственность. Дети — и еще один поступок на моей совести…
— Какой поступок?
— Нельзя было таким образом устраивать себе жилье…
— Ты имеешь в виду переселение Харитоновых?
Линниковы с детьми жили первое время после Посада у Нины — шестеро в одной комнате. Нужно было срочно найти свое жилье, и Степан обратился за помощью к старому сослуживцу по ЧК Богдану Белянкину, ставшему начальником в НКВД. Тот счел самым удобным устроить Линниковых в той же квартире, переселив кого-нибудь из соседей.
— Харитоновы не хотели переезжать. Им дали к тому же плохую комнату. Я думаю, Богдан им пригрозил.
— Вот ведь совпадение! Ты сейчас заговорила о Харитоновых, а я как раз на днях случайно, на улице, отца семейства встретила. Идет, качается.
— Узнал тебя? — быстро спросила Аполлония.
— Узнал. Он мне навстречу шел. Я посторонилась, а он все равно прямо на меня валит. «Соседушка, — орет, — старая культура!» И дальше матом.
— Он же не пил. Может, он из-за этого переселения спился?
— Причину, чтоб спиться, найти нетрудно.
— Вы разговаривали?
— Черт дернул меня сказать: «Напился, так иди домой». А он мне: «Куда — домой? Туда, откуда меня выперли?»
— Я не могла тогда представить, что Богдан нам
— «Несправедливо»! — возмутилась Нина. — С кем у нас обходятся справедливо? Может, с нами? Может, со Стасиком и Катей?
— Что с ними? — вскрикнула Аполлония.
— Черт! — вырвалось у Нины: проговорилась. Не надо было заводить разговор об арестах.
— Что с ними? — повторила Аполлония.
— Взяли их, сначала его, потом ее. Стасик какую-то не ту статью пропустил в газету. Только ты себя с ним не сравнивай, ладно? Он завотделом всесоюзной газеты, а ты — уборщица. Не будут энкавэдэшники из-за тебя «воронок» гонять.
Аполлония улыбнулась.
— Ладно, пошли спать, — сказала она.
Через две с половиной недели, ночью, когда все в квартире спали, к их дому подъехал «воронок». Забрали, ничего не объясняя, Аполлонию, Степана и саму Нину. Детям — Алику, Олечке и Вите — было сказано утром в школу не идти, а сидеть дома. В течение дня за ними должна была приехать машина и отвезти их в детдом.
Мы оставили смотровую площадку на Ленинских горах и пошли от нее по безлюдному Воробьевскому шоссе к Мичуринскому проспекту. Там, перед перекрестком, мы остановились: дальше вдоль шоссе шла череда правительственных дач, обнесенных высокими заборами. У каждого входа — будка, в ней — милиционер. Я предложил повернуть обратно.
— Ноги устали, — сказала Надя. — Отдохнуть бы.
К тротуару примыкал лесопарк, спускавшийся к Москве-реке. Надя шагнула к деревьям и исчезла за ними. Скоро она позвала меня к себе. Я нашел ее на небольшом лысом бугре, с которого открывалась панорама огней города. Надя сидела на пне и непременно хотела, чтобы я устроился с ней рядом.
— У тебя есть брат или сестра? — спросила она меня.
— Два брата, одна сестра.
— Счастливый. У меня никого.
— Счастливая.
— Неправда, — всерьез запротестовала Надя. — Быть одной плохо. Родители работали, со мной была бабушка, а она хотела только одного: чтобы я сидела смирно. Играть было не с кем. Я была все время одна — с куклой, с книжкой, потому и стала толстой и трусливой. Я себя не люблю. Скажи, Берт, что ты чувствовал к своей сестре?
— Ничего особенного.
— Это потому, что ты закручен в себя, — заявила она безапелляционно.
— Ты думаешь? — позволил себе усомниться я. — Кстати, а ты знаешь, что именно чувствовал Алик к своей сестре?
Оля звонила и стучала в дверь Завьяловых, пока за ней не послышались шаги. Алик был один. «Здравствуй!» — вяло ответил он на ее приветствие и пошел обратно в комнату, на диван. Май, теплынь — а у него окно закрыто и плед натянут до подбородка. Оля взяла стул, поставила его у дивана, села, достала из портфеля Томино послание и протянула его брату.
Алик прочитал записку и сунул ее под подушку, после чего бросил колкий взгляд на Олю.
— И сама прочитала?
Брату Оля врать не могла.
— Без спросу, — упрекнул он ее.
— Целовались?
— Все было.
— Что — все?
— Все, что и у тебя с Резуновым.
Оля уставилась в пол и сказала:
— И теперь она тебя зовет Зябой. Что ж,
Брат на это только усмехнулся.
— Что вы сейчас проходите по старославянскому? — спросил он.
