— Нет, правда. Я не испытываю ничего, кроме сожаления и досады, и просто хочу побыстрее уехать отсюда, вернуться к нормальной жизни и обо всем забыть.
— Безразличие, — прокомментировал священник. — Одна из стадий горя. Наступает после отрицания и перед торгом.
Писатель собирался возразить, но тут вспомнил, как принимал в штыки каждое слово сержанта Акосты, когда та сообщила о смерти Альваро, отказывался верить, пытался ухватиться за спасательный круг или какую-то ниточку, мучительно искал объяснения.
— А вы, похоже, эксперт в таких вопросах, — недовольно пробурчал Ортигоса.
— Так и есть. Каждый день я имею дело с утратами, безутешным горем и иными тяжелыми душевными состояниями. Это часть моей профессии. Но есть и еще кое-что. Альваро был моим другом. — Лукас взглянул на Мануэля, ожидая какой-нибудь реакции на свои слова. — Наверное, я единственный, кто поддерживал связь с ним все эти годы и многое знал о его жизни.
— Значит, тебе было известно больше, чем мне, — прошептал писатель. Ему неожиданно стало грустно.
Священник остановился и бросил на Ортигосу серьезный взгляд.
— Не суди Альваро так строго. Если он что-то скрывал, то не потому, что стыдился тебя, а потому, что испытывал неловкость за своих родственников.
— Ты не первый, от кого я это слышу, но мне не верится. Я встречался с его родными, и они не показались мне ужасными людьми.
Лукас улыбнулся и сделал примиряющий жест рукой.
— При первой же возможности Альваро уехал в столичный пансион и больше не общался ни с кем из тех, кто остался в поместье. Каждый раз, когда он наведывался сюда, близкие принимали его все холоднее, и Альваро перестал приезжать. Несмотря на то что именно он унаследовал все состояние и титул, маркиз до самой смерти отказывался видеть старшего сына. Потом мой друг появился, привел дела в порядок, назначил родным ежемесячное содержание и опять исчез. Полагаю, лишь я да его душеприказчик знали, где его искать. — Священник снова зашагал по дорожке. — Я знаю, что рядом с тобой он был счастлив.
— Откуда такая уверенность? — сурово спросил Мануэль. — Он приходил к тебе на исповедь?
Лукас закрыл глаза и резко выдохнул, как будто получил удар в грудь.
— Можно и так сказать, хотя все было несколько иначе. Мы о многом говорили. В том числе и о тебе.
Теперь писатель замер посреди дороги. Он повернулся к священнику и невесело усмехнулся.
— Для чего ты мне это рассказываешь? С какой целью? Альваро скрывал от меня правду, и попытки служителя церкви утешить в такой ситуации выглядят просто абсурдно. Как я должен себя чувствовать, узнав, что Альваро доверял духовнику больше, чем мне? Я твердо уверен лишь в одном: что совершенно не знаю человека, которого впустил в свою жизнь. Все это время он меня обманывал.
— Я понимаю, что у тебя на душе.
— Ни черта ты не понимаешь!
— Может, ты прав, а может, и нет. Я совершенно точно знаю, что сейчас тебе хочется отрицать все мои слова, но пройдет несколько дней, и ситуация изменится. Когда это случится, приезжай, и мы поговорим. — Лукас протянул визитную карточку, на ней был указан адрес церкви в Понтеведре. — Ты узнаешь настоящего Альваро. А все остальное — не более чем декорации.
И священник широким жестом указал на парадную аллею и ворота в поместье.
Писатель смял листок и чуть было не бросил его на землю, но вместо этого машинально сунул в карман, где уже лежала гардения. Только ее он собирался тайком привезти из Галисии.
Собеседники молча вышли за ворота. У автомобиля Мануэля, облокотившись о багажник, стоял какой-то человек. Увидев их, он сделал пару шагов навстречу и остановился. Его фигура показалась писателю знакомой, но лишь подойдя поближе, он понял, что это тот самый лейтенант, который приставал с вопросами в больнице, пока не появился старший по званию. Ортигоса не помнил его имени, зато открытая неприязнь представителя власти к гомосексуалам хорошо отпечаталась в памяти. Если форма смотрелась на страже порядка еще сносно, то сейчас пивной живот свисал над ремнем низко сидящих отглаженных брюк и откровенно выпирал из-под тонкого свитера, сквозь который четко проступал ряд пуговиц на рубашке, словно тело лейтенанта скрепили заклепками.
С возрастом у Мануэля развился нюх на неприятности. Вот и сейчас писатель был уверен, что появление гвардейца не сулит ничего хорошего. Но еще больше его удивила реакция священника.
— А он-то что здесь делает? — прошептал Лукас.
— Мануэль Ортигоса? — окликнул гвардеец, хотя прекрасно знал ответ, и показал удостоверение, которое быстро закрыл и спрятал в сумку. — Лейтенант Ногейра. Мы вчера встречались. В больнице.
— Я помню, — осторожно ответил писатель.
— Куда-то направляетесь? — Страж порядка указал на чемодан, который лежал на заднем сиденье автомобиля Мануэля.
— Домой.
Ответ Ногейре не понравился.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказал гвардеец таким тоном, словно пытался убедить в этом самого себя.
— Так говорите, — недовольно буркнул Ортигоса.
Лейтенант бросил на священника недобрый взгляд и прибавил:
— Наедине.
