Потом был звонок. Срывающийся голос Соньки… Умер Михаил Борисович.
Эти похороны… Я никогда никого не хоронила, да и мертвых ни разу не видела вблизи. А тут Михаил Борисович…
Мария Афанасьевна запретила мне ехать на кладбище. Я ее послушалась. И так я почувствовала дурноту, когда вошла в дом Маневичей и увидела Михаила Борисовича. Желтое, суровое лицо, запавший рот, тяжелые веки… Неужели он? Не может быть.
У Марии Афанасьевны все лицо горело, взгляд был черный и сухой. И Соньку я не узнала: просто страшная, изнемогшая от слез.
Весь двор был запружен людьми, когда гроб вынесли и поставили на машину с венками и блестящим остроконечным памятником. Оркестр… длинная процессия… вереница автобусов и легковых машин… Рядом со мной шла пригорюнившаяся Юлька Татарникова, вышагивал стройный, в темном костюме Усманов. Федька почему-то не явился… На повороте к центральной улице провожающие стали рассаживаться в автобусы и машины.
— Ты поедешь, Ленка? — спросила раскисшая Татарникова. Я покачала головой. — Да, тебе нельзя. Как бы нам увидеться? Мне нужно с тобой поговорить.
— Приходи. — Я сказала, где живу. Ясно было, о чем она хочет поговорить.
Смерть рядом, а у нас свои дела, от которых не отрешишься. До чего же мы живучие, неисправимые и беззаботные! Как редко мы задумываемся о своем конце, будто впереди вечные восемнадцать лет.
Я отошла в сторону. Кто-то тронул меня за плечо. Это была мама.
— Здравствуй, Лена.
— Здравствуй, мама.
— Горе-то какое у Сони… — вздохнула она. — Я с работы ушла, чтобы сюда поспеть. Ты туда не езди, Лена, нельзя тебе. — Я промолчала. — А мы с папой недавно приехали с курорта, Лена. Я к тебе заходила, Лена, да не застала.
Мамин взгляд, словно завороженный, не отрывался от моего живота. А я смотрела, как машина с гробом медленно двинулась с места. Мария Афанасьевна и Сонька сидели рядом на стульях, как-то странно наклонившись вперед; того и гляди упадут на Михаила Борисовича… Я заплакала.
Мама обняла меня за плечи и повела в сторону. Она что-то говорила, но я ее плохо слышала и понимала. Михаила Борисовича нет. Исчез навсегда. И ничего нельзя изменить, нет никаких сил, чтобы вернуть его назад. Остается только сказать: «Прощайте!» — и забыть.
Забыть?
А для чего же тогда он жил? Разве только наши слезы — его наследство? Его нет, а я продолжаю чувствовать сильное дыхание его доброты. Это во мне, и уже навсегда. А от меня, может быть, передастся моему ребенку, и дальше… и охватит когда-нибудь всех людей.
Зачем же я плачу? Зачем говорю: «Прощайте»? Так можно умирать! Так не страшно!
Мама вела меня домой, и я не сопротивлялась…
— Осторожней, ямка… не оступись. Вот и пришли! — Как будто я никогда не бывала здесь, и она предупреждала, что мы у цели. Мама первой вошла в квартиру. Еще с порога она крикнула: — Отец, отец! Кто к нам пришел! Посмотри!
Этот возглас… Так сообщают о гостях. Странно-то как — быть гостем у родных родителей!
Он лежал на тахте в майке и трусах (наверно, уже пообедал и отдыхал). Увидев меня, потянулся за брюками, висящими на стуле. Я отступила в коридор и подождала, пока он оденется. Как непривычно… Неужели это мой дом?
— Да входи ты, господи! Вот невидаль — отец без штанов, — тащила меня за руку мама. — А ты чего валяешься так? — прикрикнула она на него.
— Здорово! — радостно и растерянно проговорил Соломин и подал мне руку.
Вот именно — Соломин. Мой родственник, а может, однофамилец. Вот именно подал руку, чтобы поздороваться с гостем. Большой, с мощными плечами, одутловатым лицом в шрамах… Я чуть-чуть не сказала «здравствуйте» вместо «здравствуй».
— Садись, Лена, садись! — заспешила мама. — Сейчас обедать будем… Ох, Ваня! Я же на похоронах была Михаила Борисовича. Вот и Лену там встретила. Столько людей, Ваня, целый город. Так его жалко!
Соломин помрачнел. Грузно опустился на тахту. Пробурчал:
— Хороший был мужик… — И засопел.
— Что ж ты, Лена, не садишься? — помолчав, как приличествует, перевела на другое мама.
— Да я, наверно, пойду…
— Куда пойдешь? Чего пойдешь? — воспрянул Соломин. — Иди в свою комнату, отдыхай! Мы шуметь не будем. Живи. Мы рады. Верно, мать?
— Да уж чего уж… Заждались мы тебя, Лена. Соскучились — сил нет.
Я поняла: наша встреча с мамой была не случайной. Не Михаила Борисовича она ходила провожать, а меня встречать… Неожиданно в ней и Соломине проступили знакомые мне, до боли близкие черты.
— А повернись-ка, дочь, профилем, дай на тебя взглянуть! — бодро забасил отец. Покачал коротко стриженной головой. — Раздобрела, раздобрела! Красавицей стала! Ну, кто будет у тебя? Дочь или сын? Мы внука хотим, подавай нам внука!
— Тьфу, тьфу! Не сглазь уж! Внука тебе обязательно! А внучка чем плоха? А еще лучше двойня, правда, Лена? — радостно и молодо раскраснелась мама.
— А тройню не хочешь, мать? Видала, Ленка, какая у нас мать ненасытная? Сама-то небось по одному рожала.
