— Вы не имеете права его увольнять!
Я встал. Каким старым я себя чувствовал! Усталым и старым.
— Не имею права?
— Да, не имеете!
— И все-таки он будет уволен, если еще раз напьется или прогуляет.
Она залилась гневным румянцем.
— Вы ничего не понимаете! Ничего!
— Возможно. С вами сойдешь с ума. Обалдеешь. Свихнешься. Меняю одного Кротова на десять Суворовых. Надоели вы мне все!
— Ничего не понимаете!
Кротов хохотал, как полоумный. Я с треском шваркнул дверью.
Он догнал меня почти сразу, пристроился сбоку. В горле у него посвистывал еле сдерживаемый смех.
— Борис Антонович!
Я шагал.
— Борис Антонович!
Я остановился.
— Только посмей мне сказать, что я ничего не понимаю, я тебе так врежу…
— Вы ничего не понимаете!
— А ты пьяница! — заорал я. — Потенциальный алкаш! При первой трудности хватаешься за рюмку. Вместо того чтобы писать свою паршивую повесть, шляешься по девчонкам, ищешь у них утешения. О чем вы с ней толковали? О Фолкнере?
— Мы говорили о Кате.
— Врешь ты! — завопил я на всю окрестность.
Кротов согнулся от смеха. Я ему наподдал плечом, он с хохотом повалился в снег, а я пошел, трясясь, напрямик по снежным колдобинам.
Так и прибрел в редакцию, едва живой от злости.
Минут через пять из своего кабинета услышал его голос. Вскоре вошла Миусова, зеленовекая, деловая, подтянутая, как струна.
— Борис Антонович…
— Ну что еще? — спросил я грубо.
— Он явился. Принес извинения Ивану Ивановичу.
— Какое событие! Об этом надо сообщить по радио! Вот приказ о выговоре. Вывесьте.
— Хорошо, Борис Антонович. Это не все. Бухарев, требует вас и Кротова к себе. Звонила секретарь. Вы уже опоздали на пятнадцать минут.
— Опоздаю еще на пятнадцать. Не умрет Бухарев.
Глаза ее широко раскрылись.
— Не советую, Борис Антонович.
— Слушайте, Юлия Павловна, я не прошу у вас советов.
— Как вам угодно… — опала Миусова и направилась к двери.
Я остановил ее:
— Напомните, пожалуйста, сколько лет вашим детям?
Тонкие, тщательно выписанные брови взлетели.
— Юрию двадцать, Лене семнадцать.
— Вы их понимаете?
Юлии Павловне показалось, наверное, что она ослышалась. Нет, слух ее не подвел.
— Понимаю ли я своих детей? Безусловно!
— Все их поступки?
— Безусловно, все.
— Ну, вам медаль нужно выдать за проницательность! Можете идти.
Оскорбленная, в смятении Миусова удалилась.
Я выкурил подряд две сигареты. Раздался звонок. Из приемной Бухарева настойчиво просили явиться.
«Сережа, милый! Ты бы знал, как я измучилась. Я думаю о тебе, думаю и больше ни о чем не могу думать. Я люблю тебя больше жизни. Знаешь, я даже ловлю себя на мысли, что стала меньше любить папу и маму. Это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать. А мои школьные подруги стали мне почти чужими. Я перестала их понимать. Они болтают о нарядах, я слушаю и думаю; какие пустяки! Они страшно интересуются, как мы живем, ужасаются, что мы забрались в такую глушь, а я думаю: вы ничего не понимаете!
Сереженька, если наша разлука продлится долго, я умру, честное слово! Настоящего разговора дома еще не было, но он будет, и я помню все твои наставления. Мне ужасно не хочется расстраивать маму, и поэтому я мучаюсь еще больше.
Я была у тебя дома, и меня встретили замечательно. Как хорошо, когда родители без предрассудков! Твой папа просто молодец. Он был ко мне очень ласков и внимателен и советовал быть с тобой построже. Как будто я и так не строгая! А какая хорошая женщина твоя мама! Ведь я ее, по существу, не знаю, а она приняла меня, как родного человека. И главное, она не считает, что я задурила тебе голову и сгубила твою жизнь. Ты должен очень любить своих родителей. Родителей, говорят, не выбирают, а если бы и выбирали, то лучше бы ты все равно не выбрал.
А ты меня еще любишь? Часто меня вспоминаешь? Сколько раз в день? Один или два? Я тебя вспоминаю каждую секунду. Наверно, ты меня заколдовал или загипнотизировал, а бороться с колдовством и гипнозом бесполезно. Я и не хочу! Я все больше и больше тебя люблю. Я хочу расцеловать каждую твою клеточку, мой славный, милый, любимый, золотой мой муж! Наконец-то я перестала этого слова стыдиться. Ты мой муж, и если ты вдруг исчезнешь, то сразу исчезну и я. Без тебя мне не надо ни ребенка, ни Москвы, ни солнца — ничего!
Ну вот, меня мама зовет. А я ничего не успела написать. Мама в самом деле очень больна, хотя находится не в больнице, а дома. У нее глубокое нервное расстройство.
Сереженька, милый, до свидания! Пожалуйста, пожалуйста, хорошенько ешь. Ты ведь можешь все есть, не то что я — одно соленое. Видишь, какие глупости я пишу? Не то что Патрик Кемпбел Бернарду Шоу. Но ведь они, кажется, по-настоящему не любили друг друга?
Целую, целую, целую, целую, целую.
Твоя Катя,
Передай от меня привет Тоне. То, что она просила, я купила».
