Спустившись к реке, Антоныч присел перекурить. Над рекой звенели голоса купающейся ребятни, сентябрьское солнце светило ярко, палило по-летнему. Давно не припомнит он такой теплой бездождливой осени. «А не скупнуться ли и мне?» — подумал вдруг Антоныч и стал решительно расшнуровывать ботинки.
В воду он бросился с разбега, как когда-то любил в детстве. Нырнул, проплыл под водой почти до середины реки, а вынырнув, тотчас перевернулся на спину и замер, распластавшись на воде, замирая от холода и блаженства.
После купания Антоныч словно помолодел. Тело горело огнем, дышалось легко, свободно, от хандры его не осталось и следа. Вспомнил, что нашел он-таки подход к тезке своему, и еще больше повеселел. И о Марии вспомнилось. Без обиды, без горечи вечной вспомнилось, а светло как-то, с надеждой. Будто должна у них состояться еще встреча с Марией. Должна!
Фотокорреспондент-очкарик повадился ходить на базу. Сдобный, румяный, в короткорукавной белой распашонке, из-под которой выпирал молодой тугой животик, он колобком катался по базе, фотографировал шоферов, грузчиков, заготовителей. Запанибратски и за руку здоровался со всеми, в том числе с Дурмашиной. Пояснял Ваське:
— Шофера тут у вас со всех хозяйств собираются. Нащелкаю шоферни, мне на целый год хватит. И по совхозам мотаться не надо.
— Само собой, — деликатно соглашался Дурмашина, но про себя ревниво хмыкал.
Васька сразу усек интерес очкарика на базе: Малышева Зоя. Васька не мог поверить, что «его» Зойка может привлекать этого слащаво-говорливого толстяка. Правда, особого, персонального внимания Зойке фотокорреспондент не оказывал. И с подружками ее беседы вел, и фотографировал их всех вместе, но… Васька, невзлюбивший очкарика, примечал, что с Зойкой тот разговаривает как-то не так. Серьезнее, что ли. Без снисходительности с ней разговоры ведет и с интересом. Читают они что-то иногда вдвоем, спорят. И Зойка ведет беседу с очкариком охотно. Однажды очкарик заявился на базу с газетой в руках. Подошел к распахнутому окну конторки, крикнул:
— Девчонки, девчонки! Все сюда! Читайте Зоины стихи!
Из конторки высыпали лаборантки, бухгалтеры, практикантки и окружили фотокорреспондента. Васька тоже подошел к толпе и через плечо очкарика заглянул в газету. «Творчество наших авторов» было написано крупными буквами во всю ширь газетного листа. Под заголовком этим увидел Дурмашина Зойкину фотографию и стихи, рядом еще несколько мелких фотографий, среди которых узнал он и очкарика. Васька, пораженный увиденным, безмолвно отошел от галдящих, ахающих баб и, перемахнув через забор базы, отправился прямиком к базару. На базаре Дурмашина подошел к газетному киоску и, порывшись в карманах, отыскал две копейки. Купил на них районную газету и, зайдя за угол базарного туалета, присел на бревно, развернул газету, углубился в чтение. Стихи Васька читал едва ли не впервые в жизни. Правда, в детстве, в детдоме, когда еще учился в школе, может, и читал, да забыл. Зоины стихи Ваське нравились, хотя и затревожили его маленько насчет конкретных имен.
«Это с каким Андрюшкой она в лес ходила? — подумал Дурмашина не без ревности. — Очкарика, кажись, Андреем зовут. Неужто про очкарика пишет?»
Вздохнув, Васька принялся читать рассказ очкарика, что напечатан был рядом со стихами Зои. Назывался рассказ «Гвоздь забить» и был тягуче-скучный до тошноты, как плохо сбитая политура. Васька, морщась, с трудом дочитал до конца. Суть рассказа сводилась к тому, что в одном солидном учреждении никто не хотел забить гвоздь, торчащий из пола, хотя спотыкались о него каждодневно. Судили, рядили: где взять молоток и кому поручить забить гвоздь? Наконец, гвоздь забила уборщица тетя Надя и все успокоились.
— Тьфу, — плюнул Дурмашина, дочитав рассказ до конца, и вслух подумал: — Гвоздь забить и дурак может. А вот ежели вагон стекловаты разгрузить надо? Кто выгружать будет? Тетя Надя? Ха! Может, я? На-кось выкуси! Я по штату плотник, а не нравлюсь, хоть сейчас расчет могу взять. Сам выгружай! Это тебе не гвоздь забить.
Представив, как толстый потный очкарик таскает на горбу тюки стекловаты, а за шиворот ему сыплется острая стеклянная пыль, Васька ухмыльнулся злорадно и невольно поежился — все тело чесоточно зазудело от одного только воспоминания о стекловате.
