Догадов из нашего института стоял в параллельной очереди, я кивнула ему и отвела глаза — мы были мало знакомы. Но что-то заставило меня снова взглянуть на него, — не на него, на чьи-то очень знакомые волосы и лоб, мелькнувшие за его плечами…
— Лена!
— Таня! Ты в Москве?
С калошами в одной руке, с шубой в другой я бросилась к Лене Быстровой.
— Давно. А ты?
— Скоро полгода.
— Где работаешь?
— В Боткинской. А ты?
На нас оглядывались, смеялись, но отойти в сторону было невозможно, потому что, разговаривая, мы двигались к гардеробу.
— А кто еще из институтских в Москве?
— Да многие! Машка.
— И Машка?
— Чего ты смеешься? — спросила Лена и сама засмеялась. Должно быть, и ей показалось смешным, что хорошенькая Машка Коломейцева, которая мечтала лишь о счастливом замужестве, тоже оказалась в Москве.
— А где Оля Тропинина?
— Недавно приезжала. Эх, знали бы мы, что ты здесь!
Андрей крикнул: «Таня, очередь!» Я отдала ему калоши и шубу и вернулась к Лене.
— Муж?
— Да.
— Кажется, симпатичный, — сказала Лена со своей беспечной улыбкой, вдруг осветившей ее бледное лицо с широко расставленными глазами.
— А ты?
— А я — старая дева.
Я засмеялась. Это было так знакомо, то, что Лена отвечала, не задумываясь, и с особенным лихим видом поглядывала вокруг.
— Как я рада, Леночка, родная! Когда мы увидимся?
— А вот подожди, сдам пальто, сядем рядом и договоримся.
Андрей подошел, я познакомила его с Леной, и он сказал, что отлично знает ее по моим рассказам.
— Но я представлял вас другой.
— Красавицей, наверно?
— Старше.
— Нет, я такая. Не старше.
Все время, пока профессор Зебоде — унылый, длинный, причесанный на прямой пробор мужчина, у которого была странная манера без всякой причины внезапно и с ужасом открывать глаза, — читал свой доклад, мы с Леной разговаривали. Я сказала, что к десяти часам непременно должна ненадолго вернуться домой.
— Зачем?
Я объяснила, и Лена задумчиво поцеловала меня.
— Как я рада, что у тебя все так хорошо! Эхма! Хоть бы влюбиться, что ли!
Сверху, с хор — мы забрались на хоры, где можно было разговаривать, никому не мешая, — был виден весь зал с его крутыми, один над другим, рядами, и Лена попросила меня рассказать ей о москвичах — она еще считала себя ленинградкой.
«Коровинцы» не пришли, очевидно, демонстративно. Докладчик собрал свои листочки и уселся на стул неподалеку от кафедры с унылым, но вполне удовлетворенным видом.
— Кому угодно? — обведя зал взглядом, спросил председатель.
Рубакин встал.
— Он работает в вашем институте? — спросила Лена.
— Да. Разве вы не встречались в Ленинграде?
— Мало.
— Он бывает у вас?
— Часто. Он одинокий и говорит, что ходит к нам изучать семейную жизнь.
— Способный?
— Очень. И не дрожит, как другие, над каждой мыслью, а расхаживает по лабораториям и со всеми советуется. И сам советует. Очень хороший.
— А это кто?
— Где?
— Да вот этот же! Лысый, со щечками.
Лысый, со щечками, был Крамов, который зачем-то дважды выходил из зала, возвращался и, остро поглядывая вокруг, подсаживался то к Рубакину, то к Никольскому.
— Это директор нашего института Валентин Сергеевич Крамов.
— Вот что! — с уважением сказала Лена. — Хороший человек?
Я ответила уклончиво:
— Умный.
— А как ученый?
— С большими заслугами.
Кругом зашикали, и я замолчала.
Кто-то дотронулся до моего плеча, и я обернулась. Это был Андрей.
— Пять минут одиннадцатого!
— Иду!
— Да ты просто сошла с ума, честное слово!
— Уверяю тебя, что он еще спит.
Не отвечая, он взял меня за руку и потащил за собой с таким решительным видом, что я не могла удержаться от смеха. Лена с удивлением посмотрела нам вслед.
…Сердито поджав губы, Агния Петровна стояла над Павликом, спокойно лежавшим в кроватке. Незаметно было, что он ждал меня с нетерпением, если только это чувство не выражалось в том, что он, энергично пыхтя, старался засунуть в рот розовую пятку.
— Плакал?
— Да, — голосом судьи, произносящего приговор, ответила Агния Петровна.
Я вымыла руки, взяла Павлика.
— Холодная, простудишь ребенка.
— Ничего, Агния Петровна. Я бежала, мне жарко.
Павлик уже тянулся к груди. Похожий на Андрея и чем-то на меня, с ясными глазками, в которых, когда я кормила его, постепенно устанавливалось деловое, сосредоточенное выражение…
Кто не знает, какую огромную роль в работе ученого-экспериментатора играют руки — руки, которые должны уметь делать все, начиная с мытья лабораторной посуды и кончая сборкой сложнейшего прибора! Такие руки, ослепившие меня чистотой работы, были у Лаврова.
Он не был «человеком полета», как Павел Петрович или, по-своему, Николай Васильевич, и, слушая его последовательные, логические рассуждения, не нужно было поднимать голову: его мысль всегда шла по земле. Он работал медленно, осторожно, тщательно, оглядываясь назад, глядя под ноги, не доверяя себе. Зато когда он ставил опыт, священный трепет точности был виден в каждом его движении. Он на примере показывал то отношение к работе, которое складывается из наблюдательности и последовательности, из терпения и порядка.
