Открытие медлительности полностью

В свои десять лет Джон Франклин не в состоянии был даже мяча поймать, настолько он был медлительным. Когда другие играли, он держал для них веревку. Одним концом ее привязывали к дереву, другой давали ему. Так и стоял он, не шелохнувшись, всю игру, держа ее в высоко поднятой руке. Во всем Спилсби и даже во всем Линкольншире вряд ли сыскался бы другой такой держальщик. Писарь из ратуши посматривал в окошко, и в его взгляде читалось уважение.

Наверное, и во всей Англии не нашлось бы такого человека, который мог бы час или больше вот так держать веревку. Джон стоял спокойно, словно крест на могиле, недвижимый, как памятник. «Точно пугало огородное!» — говорил Том Баркер.

Джон не мог уследить за игрой и, стало быть, не мог быть судьей. Он толком не видел, когда мяч касался земли. Он никогда не знал, поймал ли игрок мяч или просто выставил вперед руки, а мяч уже давно улетел. Он наблюдал за Томом Баркером. Как же ловится этот мяч? Если Том стоял с пустыми руками, Джон уже знал: самое главное он опять пропустил. Лучше Тома никто не умел ловить, ему довольно было секунды, чтобы охватить все взглядом и устремиться к четко намеченной цели.

Теперь у Джона появилась как будто пелена перед глазами. Стоило ему посмотреть на трубу, что на крыше гостиницы, пелена смещалась куда-то вниз, на окошко. Если же он переводил взгляд на оконный переплет, пелена соскальзывала еще ниже, на вывеску. И куда бы он ни смотрел, она все время ускользала от него, норовя шмыгнуть куда-то вниз, и, только когда он поднимал глаза к небу, она, словно в насмешку, тоже бежала наверх.

Завтра они поедут на лошадиную ярмарку в Хорнкасл, и он уже заранее радовался, он знал эту дорогу. Когда повозка выедет из деревни, сначала проплывет живая изгородь, а за ней церковная стена, потом потянется унылый Инг-Минг с жалкими лачугами, перед которыми будут стоять женщины без шляп, в платках. Собаки в здешних местах все тощие. Может быть, и люди здесь такие же, но под одеждою не видно.

Шерард выйдет на порог и помашет им вслед. Чуть погодя покажется дом с палисадником и дворовым псом, который таскает за собой на цепи свою будку. А дальше будет снова живая изгородь, длинная-предлинная, с двумя концами — мягким и острым. Мягкий конец с дороги почти не видно, он плавно приближается и плавно удаляется. Острый упирается в самую дорогу, врезается в картинку со всего размаху, как топор. И ты удивляешься, оттого что перед тобою вдруг все начинает плясать: деревянные колья, ветки, цветы. За изгородью, вдалеке, виднеются коровы, соломенные крыши и поросший лесом холм, но ритм их появления и исчезновения совсем другой: торжественно-спокойный. Ну а горы на горизонте так и вовсе похожи на него самого. Они просто стоят на месте и смотрят.

О лошадях он думал без особой радости, а вот о людях, которых знал, наоборот. Даже о хозяине «Красного Льва», в Бомбере, где они обыкновенно останавливались. Первым делом отец всегда шел к нему за стойку. Тот наливал ему что-то желтое в высокий стакан, отчего у отца потом бывало плохо с ногами. Хозяин ставил перед ним стакан и смотрел своим жутким взглядом. Напиток назывался «Лютер и Кальвин». Джон не боялся страшных физиономий, если только они всегда оставались такими и не меняли ни с того ни с сего своего выражения.

В этот момент Джон услышал слово «спит» и заметил Тома Баркера, который теперь стоял рядом с ним. Разве он спит? Рука на месте, веревка натянута, что ему еще надо? Игра продолжилась, Джон так ничего и не понял. Все происходящее было для него слишком быстрым — игра, и речь других людей, и суета на улице возле ратуши. Да и день сегодня выдался такой, немного беспокойный. Вот только что промчался лорд Виллоуби со свитой, на охоту: красные камзолы, взнузданные кони, шумная свора пятнистых собак. И какое лорду удовольствие от этой суеты?