- Да куда ты торопишься? - взмолилась Анка, продираясь за Шуркой через густой орешник. - Грибов нету... Тут одни волки. Пойдем обратно.
- Увязалась, так молчи, - пробурчал Шурка, неизвестно из-за чего раздражаясь.
Он поднес ладошки ко рту.
- А-у... Яш-ка-а?
- А-у-у! - откликнулся неподалеку Петух и засвистел. Отозвались в разноголосицу еще кто-то из ребят.
Шурка оживился, побежал на свист и крики.
Возле старой изгороди, за которой шли Глинники и выгон, поджидали Яшка и Аладьины ребята, нагруженные земляникой.
И почему-то сразу стало мало радости у Шурки, пропало оживление, а беспокойство увеличилось. Он не мог сидеть на изгороди, болтая ногами, как это делали друзья, отдыхая от праведных трудов. Он все бродил, присаживался на жерди и соскакивал, продолжая тревожно оглядываться.
Ребята хвастались, что выгнали зайца, змею убили, черную, почитай с аршин, а земляникой прямо объелись. Грибов никто не нашел. Судили-рядили: где они могли быть?
- Наверное, грибы съели... волки, - предположила Анка.
Яшка схватился за живот и покатился по траве.
- Ой, умру, умру! Ой, ой! - хохотал он, валяясь.
И Аладьины ребята хохотали над Анкиной глупостью.
- Где ты видела, толстуха, чтобы волки грибы ели?
- Ну, не волки, так коровы, - поправилась Анка, сообразив, что хватила через край. - Они, коровы, шляпки жрут, а корешки оставляют.
- Коровы - другое дело. Да ведь и корешков не видать... И коровы пасутся эвон, на выгоне, не на Голубинке.
- А где же Колька? - спросил Шурка, не слушая болтовню и говоря не то, что ему хотелось.
- К отцу, поди, ушел, - равнодушно ответил Яшка. - Слушай, братцы, пройдем еще через-скрозь Голубинку - и на выгон, к Сморчку. Он в дудку даст поиграть. Идет?
Ребята уходили кто куда, а Шурка не спросил главного, язык не поворачивался.
Он взглянул на Яшку и, приневоливая себя, как бы между прочим, небрежно заметил:
- Слушай, как бы не заблудилась эта... Растрепа. - И проворчал недовольно: - Наживешь греха с проклятыми девчонками!
- Да она на перелогах осталась, - откликнулся Петух. - Ее ремнем от ягод не прогонишь, обжору.
Шурка закружился по траве и в приливе буйного, необъяснимого веселья проделал самый опасный фокус: раскачал за проволочную дужку банку с земляникой и два-три раза перекинул в воздухе набирушку вверх дном. Ни одна ягодка не упала на землю.
- Пошляемся немножко - и к Сморчку. Да, Яшка? - крикнул он.
Он не прочь был развязаться с Анкой, но та прилипла, не отставала. Положим, она не мешала веселиться. Бог с ней, пускай бродит, не жалко.
На этот раз Шурка двинулся опушкой чащи и грибы искал более старательно. И хотя Лубянка пустовала по-прежнему, веселья не убавлялось. Он прятался за кусты, пугая Анку волчьим воем, гонялся за бабочками, хлестал прутом цветы, свистел и пел все громче и громче, возвращаясь к перелогам. Точно он кому знак подавал: "Иду к тебе! Иду!"
И вот они, миленькие перелоги, - в белых ниточках березок, в можжухах и малиннике. Выискивая земляничник и еще чего-то, Шурка обежал крайнюю полосу и, совсем не думая о грибах, увидел их. На мшалом пригорке, на самой жаре, расположилась целая семейка молодых подберезовиков.
- Три... пять... шесть! - шепотом считал Шурка.
У него задрожали руки. Черноголовые, коренастые, два больших, ровных, остальные меньше и меньше, лесенкой, грибы просились в Лубянку.
За спиной послышались вздохи и частые шаги Анки.
Быстро опустившись на коленки, Шурка жадно, обеими руками, потянулся за грибами, невольно кидая взгляды по сторонам - не притаился ли где еще поблизости второй заветный табунок?
И обомлел... Под кустом вербы лежал на спине Колька Сморчок, а Катька, наклонясь над ним, кормила его ягодами из своей светлой банки.
Шурка не тронул грибы, встал с коленок и побрел к выгону. Он слышал, как Анка вслед за ним наткнулась на подберезовики, ахнула, взвизгнула от радости, потом запыхтела, умолкла и через минуту догнала его, выхваляясь, что нашла кучу грибов и яишня теперь будет важная.
- Отвяжись ты от меня... отрава! - зашипел Шурка, не оглядываясь.
Анка обиделась и отстала, пошла домой.
Шурка выбрался на дорогу, поплелся по ней, залезая свободной рукой в банку-набирушку. Сам того не замечая, он брал землянику по ягодке, кидал в рот и не чувствовал сладости, так ему было горько, нехорошо...
Глава XV
ПАСТУХ СЕРДИТСЯ
Дорога привела на выгон.
Был полдень. Коровы лежали пятнистыми буграми в скудной тени обглоданных кустов. Овцы сбились в кучу на самом солнцепеке и казались живой, свалившейся с неба дымчато-седой тучей. Телята и нетели, спасаясь от оводов, забрели по брюхо в глинистое болото и стояли там в молочной воде, обмахиваясь хвостами. Один бык Шалый, гроза ребят, очкастый, блестяще-черный, словно намазанный маслом, бродил по выгону и рыл короткими сильными рогами луговину. Вся земля на выгоне была рябая, в сухих коровьих лепешках и окаменелых отпечатках копыт.
Полем, напрямки, шли-торопились бабы с ведрами и подойниками. Кое-где на выгоне, под кустами, начинали звенеть невидимые струи молока. Слышались сдержанно-строгие окрики:
- Стой!.. Говорят тебе, баловница!
