— Ленька зовет… сам Капаруля позволяет, вот ей–богу! — с жаром перекрестился Шурка и этим выдал себя с головой.
Он желал мириться, он первый подошел и заговорил. Он просил прощения, умолял, каялся. Он заглядывал в сердитые, беспощадно чужие глаза Яшки, вилял хвостом, как побитая собака. А тот гордо отворачивался, бледнел и краснел от негодования, как посмел враг подойти к нему так близко, как посмел заговорить! Яшка сопел от злобы и все крепче сжимал в кулаке булыжник.
— Не лезь, говорю! — свирепо сказал Петух.
— Сомы попадаются… пуда на три, а то и поболе, — безнадежно сообщил Шурка последние соблазнительные подробности.
— Оглох? Заработаешь в башку камнем! — взревел Петух, потеряв терпение, и замахнулся…
Шурка не зажмурился, не пошевельнулся, до того он чувствовал себя виноватым.
Казалось, свет померкнет для него, наступит тьма египетская. Но нет, — засияло солнышко во все серое, дождливое небо: Петух кинул камнем не в Шурку, а в Кольку Сморчка, который вертелся возле них и подслушивал.
Петух промахнулся, но это уже ничего не значило. Господи, можно же человеку и промахнуться разик в жизни! Другой ведь промахнулся сейчас еще больше, принимая на себя то, что ему вовсе не предназначалось.
Петух с облегчением высморкался и, все еще глядя мимо Шурки, но определенно обращаясь теперь к нему, очень просто, будто они никогда не расходились навеки, спросил:
— Где встретимся?
— На косе, напротив Капарулиной будки, — ответил Шурка, переставая приплясывать и разевать рот.
— Когда?
— Как стемнеет.
— У–ух, держи Кольку за хвост и кидай его под мост… пусть ворона мокнет! — засвистел и запел бессмысленно Петух, бросаясь со всех ног за Сморчком.
— Держи, держи ворону! — подхватил в диком восторге Шурка, следуя за Петухом в одном направлении. — Э–эх, клади Кольку на мост… пускай ворона сохнет!
Поздно вечером запыхавшийся Шурка очутился на берегу Волги.
Уже горели на темной неподвижной воде бакены — мутно–белый огонек на перекате и красный, словно кровяной глаз, на фарватере, с правой стороны по течению реки. В лиловом густом сумраке еле проступала за Волгой, на взгорье Капарулина покосившаяся будка. Не видно было там сигнальной мачты, спасательного круга под окошком, лодки–завозни у мостков — будка перевозчика торчала одиноко, бесприютно, как брошенный шалаш.
Все вокруг Шурки в надвигающейся тьме было пустынное, тихое, немножко жуткое, не такое, как днем: и черная большая вода, от которой несло холодом, и голые кусты ивняка, поднимавшиеся не там, где они постоянно росли, и берег с громкими камнями, сырым, вязким песком и глубокими неожиданными ямами. А неба совсем не было, и над головой темнела неподвижная река, но без берегов, без огоньков и Капарулиной будки.
Однако стоило Шурке, поеживаясь, сделать осторожный шаг вперед, как все на его пути оказывалось знакомым: кусты, камни, ямы. Только небо по–прежнему разливалось чужой бескрайней рекой да будка перевозчика торчала брошенным шалашом, и взаправду не видно было завозни у того берега.
«Неужто опоздал, без меня укатили? — струхнул рыбак и, громыхая материными сапогами, спотыкаясь о камни, побежал берегом к песчаной косе. — Не таковский парень Ленька, чтобы не подождать… И рано еще, Капаруля любит сумерничать… А лодку просто не разглядишь, вот и все, — успокаивал он себя, падая молча, покорно в какую‑то яму. — Слава тебе, хоть в грязи, да на Волге, не на печи», — подумал он, вылезая обратно на карачках.
Он, чудак, решил, что испил в школе до дна чашу страданий. Но то, что он хлебнул сейчас дома, оказалось погорчей. То была не чаша — ушат мучений, и как он вылакал этот ушат, одолел и жив остался — уму непостижимо.
«Эх, что было, то сплыло!.. Наплевать!» — беззаботно говорил он теперь, забывая отчаянный рев, муки, слезы, вбирая с восторгом в себя черную гладь воды и неба, огоньки бакенов, вдыхая сырой холодный воздух, который, казалось, весь пропах рыбой.
Шурка не добежал до косы, как навстречу ему из сумрака донесся тихий свист.
— Яшка–а? — откликнулся он вполголоса. — Иду–у!
— Уж я ждал, ждал… хотел домой идти, — сдавленным, прозябшим шепотом встретил его недовольный Петух. Он сидел босой, нахохлясь, на камне, как на насесте, уткнувшись в поднятый воротник, засунув рукав в рукав. — Где ты провалился, Кишка? Я замерз совсем!
— Мамка не отпускала. Насилушки выпросился, — объяснил Шурка, плюхаясь рядом.
Ему было жарко, и он не понимал, почему Яшка стучит зубами.
— Этих баб не поймешь. Сперва и слушать не хотела, чуть не прибила, дверь заперла на крючок… А потом раздобрилась, даже сапоги свои отдала… Конечно, пореветь пришлось за десятерых, — скромно признался он.
— Ну и дурак, — буркнул Петух, не желая ценить мучений, кроме собственных. — Чердака не хватило сообразить: какая же мамка, на ночь глядя, отпустит на Волгу?.. Сказал бы — стишки задали учить, а книжка — на двоих… Ну, стало быть, и заночуешь у меня, коли призапоздаешь.
— Так бы она и поверила!
— Моя поверила. Я нонче у тебя, балда, уроки зубрю и ночую! Понял?
— Ох, хитрющий!
