— Долой‑то, конечно, долой, я насчет царя нашего говорю, понимаешь? «Неужто это был царь, полковник‑то? - спрашивает опосля сосед. - Как же он генералами командует, раз чином ниже?!» Волкодав, сволочуга, услыхал, точно с цепи сорвался, вскинулся на солдата, прямо глотку перегрызть готов, матерится: «Ты еще скажи, унтер!.. Два наряда вне очереди на кухню, раз самого императора отличить не можешь от какого‑то штабного дурака полковника! Я сам его заметил, идиота, из свиты, должно, вылез, мешал государю разговаривать с войском… Слушай, олух, царь был самый большой, высокий, в золоте и серебре, эполеты с вензелями. Как ты, защитник престола–отечества, спутал дерьмо с брильянтом, какого‑то замарашку–полковника, нестроевика, с его величеством, верховным главнокомандующим?.. Тр–р–ри наряда!» А ему, фельдфебелю, помню, ротный и говорит: «Вы бы, Елизар Иваныч, очки носили, что ли, ежели близорукие… то царь и есть. Какого вам еще хрена надо?!» Что тут было! Конфуз и смех…
— Царь - хрен! Ха–ха–ха!.. Зер гут! - качался, чуть не падал с табуретки Франц.
— А наряды свои волкодав не отменил, озлился…
— Арбайтен? Ватерклозет?
— Да нет, говорю тебе, на кухню, картошку чистить. Тот и радешенек, мой‑то сосед. Тепло, под крышей, полный котел костей, - глодай досыта, повар не скажет слова… Которое солдатье потом даже завидовало: счастливый, мол, из‑за царя попал на кухню, нажрался на неделю, а мы угодили в окопы. Дивизии, слышь, иконку подарил царь, водочку себе оставил, любитель известный… Шнапс тренькать - сам, соображаешь? А нам - иконку, - еще раз объяснил отец Францу.
— О! Хрен!
Франц сморщился и сделал вид, что от презрения и возмущения плюет сильно на пол.
— Кайзер - плёхо, царь - плёхо. Геноссе, ре–во–лю–ция - ошень карашо! сказал он.
— Хорошо, да не больно, - не согласился, как всегда, батя. - Теперь, конечно, сядут в управители люди поумней Николая, смекалистые, изворотливые… Нашего брата не посадят, - обязательно с толстым карманом. Ну, так вот, простому‑то народу оттого будет легче? Нисколечко! Да оборотистый, смекалистый богатей так тебя прижмет, - еще скорее издохнешь, чем при царе. Эвон, уж стращают: последнюю скотину будут отбирать - нечем кормить фронт… Ха–ха! Ври да не при нас. Знаем, а–атлично знаем, как солдата в окопах балуют говядиной. Постные‑то дни кто придумал, зачем? То‑то и оно. Кости выдавали, а мяса… Когда и достанется какая порция - спичкой проткнута, до рта не донесешь - растеряешь кусочки по дороге, одни жилы. Я этого мяса за всю войну, может, пяти фунтов не съел… Говядина, да не нам дадена! Понятно?.. Опять же сказать, слобода: что хочу, то и делаю, ты мне не указ, а я тебе - приказ… Не–ет, брат, без начальства не проживешь, прав Ваня Дух, не будет, говорю, порядка. Баловников много, озорников… С народом надо построже, что бы он маленько побаивался, слушался. А как же иначе, ну, скажи? Кого‑то надобно слушаться, это как в семье, то же самое в государстве. Без узды и конь, известно, балует. А взнуздай, которой вожжой дернул, - в ту сторону и потянулся воз. Верно?
Мамка постоянно занята своими делами. Но потому, как она, слушая, вскидывается иногда глазами в батино глиняное громкое царство и тут же, отворачиваясь, прячет блеск своего взгляда, Шурка без труда и ошибки замечает ее безмолвное, упрямое несогласие с отцом.
— Кто бы там ни царствовал - Николай, князь Львов, им нету до нас дела, и нам до них также. Мы люди маленькие, политикой не занимаемся. Не трогай нас, и мы тебя не тронем. Семья - вот и вся наша республика, слобода. Никакой другой нету и не будет, и мне не надобно. Семью прокормил, вырастил ребят, - и слава богу, стало быть, не зря маялся на этом свете, с пользой прожил, поработал, порадовался. Как там, по–вашему, арбайтен - зер гут! Понимаешь? Нету арбайтен - плохо, швах, как ты говоришь. Именно: без работы и жить нет охоты.
— О! Ви есть пра–вда! Гросс пра–вда! - воскликнул Франц горячо. Зонтаг, вос–кре–сенье - пфу! Арбайтен ден ноц - судки проц… Ра–бо–та ошень карашо… лю–блю! - говорил он, протягивая бате свои длинные сильные руки с растопыренными пальцами, ладонями вверх, как бы прося положить в них топор, ком глины, молоток или еще чего, чтобы руки не болтались попусту. Не получив, пленный сжал кулаки, потряс ими, волнуясь, переходя, как всегда, на родной язык.
