— Это другой… тот, здоровяк, ушел, — горестно шепнул Петух, принимая от приятеля рыбину и взвешивая ее по привычке в руке. — Фунтов на десять ушел… Эх!
— Молчите, ежели ничего не понимаете, — оборвал Ленька. Острога снова скользнула в воду, и толстая плотица, застряв между зубьями, сама шлепнулась на дно лодки.
Теперь Шурка ничего не видел в окошко, кроме рыбы. Порядочные окунишки ползали по тине, но Ленька почему‑то их не трогал. Лодка проходила, не останавливаясь, мимо плотвы ельцов и сорог, которые стаями отдыхали в траве.
У Яшки и Шурки чесались руки. ребята дрожащими пальцами показывали Леньке на добычу, но главный рыбак только головой мотал и шипел, как угли в воде, требуя тишины, а сам в азарте кашлял в кулак и, конечно, пугал чуткую рыбу. Вон длинная, острая тень метнулась от осоки вглубь. Песчаная муть дымной полосой потянулась следом.
— Щука… — прохрипел Ленька. — За версту, собака, чует острогу!
На быстрине в мелких камнях они приметили налимов. Два ушли, а третий, бледно — зеленый, в крупных пятнах, белобрюхий, попался‑таки на острогу. Налим был мягкий и скользкий, в слизи. Яшка, снимая, чуть не упустил налима обратно в реку.
Костер, забытый ребятами, потухал, а страсти рыбацкие разгорались. Уже не раз Шурка и Яшка без слов, жадными, нетерпеливыми знаками просили Леньку дать им на минуточку острогу. Но хозяин безжалостно не понимал их, пока невидимый Капаруля не сказал с кормы:
— Хватит тебе. Дай другим побаловаться.
Дед на секунду появился на свет, подбросил дров на решетку и пропал в темноте, повторив:
— Хватит!
Господи, смотри‑ка, кто заботится о голенастых дьяволятах!
Ну, спасибо, Капаруля — водяной! Дай тебе бог не помирать сто лет с гаком, ловить трехпудовых щук и давать наотмашь сдачу пьяницам в белых пиджаках, водоливам и горластым приказчикам.
Ленька не сразу послушался деда, промазал по хорошему подлещику, спугнул судака и, устав от волнения и неудач, присел на борт. Утирая рукавом разгоряченное, потное лицо, он выругался по — мужицки.
Тотчас из темноты высунулась коряга и схватила Леньку за ухо.
— Не учись плохому, учись хорошему, — сурово донеслось с кормы. — Мужики матерятся с горя. А ты с чего, обезьяна?
Ленька обронил острогу. Ее живехонько подхватил Яшка. А Шурка проворонил, уставясь испуганно на Капарулину лапу — корягу, как она возит внука за ухо.
Когда зрелище кончилось, было уже поздно. Яшка, расставив широко и твердо босые окоченелые ступни, торчал на носу завозни и целился шестом в воду.
Ах, как ненавидел Шурка в эту минуту Петуха! Не будь они в лодке на ловле, он вцепился бы Петуху в противный гребень. От всего обиженного сердца он мысленно пожелал закадычному другу промаха.
Желание его исполнилось. Яшка четыре раза подряд промахнулся, потом забил дрянненького голавлишку, на которого смотреть было неохота, и опять дал маху, да еще по золотому, красноглазому линю, высунувшему мохнатый хвост из травы. Ленька, потирая украдкой ухо, отобрал сердито острогу и молча передал ее Шурке.
Удача! Окошко как раз вырвало из тьмы и накрыло светлой шапкой огромного леща, лежавшего в яме, что оброненный ребром медный поднос. Шурка с подкатившимся к горлу сердцем еще только собирался целиться, как острога сама упала в воду, точно переломилась в ней и воткнулась… в гладкий песок.
Растопырив плавники, как крылья, вильнув хвостом, лещ сонно отошел в сторону, забился башкой в тину.
— Наводи зубья под водой. Не торопись, — проворчал сзади Капаруля.
Шурке некогда было удивляться, что подслеповатый водяной, оказывается, все отлично видит с кормы. Ленька и Яшка барабанили ему в спину, теребили за штаны, подавали шепотом советы и отнимали острогу.
— Дай я двину!
— Бей пониже башки! Скорее!.. Уйдет!
— Кишка, промажешь! Куда целишься?.. Ну‑ка, пусти!
— В хребтину ударяй. Крепче!
Лягнув советчиков и просителей, Шурка оперся грудью о гнилой, пропахший смолой и рыбой край завозни и трясущейся, неловкой, какой‑то чужой рукой стал наводить острогу на леща, как учил бакенщик. Острога не подчинялась ему, лезла куда‑то прочь, кривясь в неровном, колеблющемся свете теплины.
Он все‑таки наметился пониже короткой, полукруглой головы леща, в широкий черный хребет, в самое верхнее, неподвижное, тонкое перо и ткнул шестом.
Лещ нехотя поплыл от берега, пропал в глубине. Слышно было, как Капаруля плюнул в воду.
Ну и досталось же Шурке от ребят! Они чуть не столкнули незадачливого рыбака в воду вслед за лещом.
А бакенщик, помолчав, неожиданно утешил!
— Бывает с непривыку. Вода обманывает. Двинул веслом лодку, зевнул.
— Рыбы в Волге много… Забьешь другую… еще крупнее, наваристее.
И верно, немного прошло времени, как Шурка вытащил небывалого ерша, в четверть величиной, с темно — синими, навыкате глазищами, рябого, истекавшего кровью. Он не позволил никому снять, сам с наслаждением и жестокостью сорвал рыбину с зубьев и перекололся колючками.
А волшебное окошко, то задергиваясь дымом, как занавеской, то распахиваясь просторно и светло, роняя в воду искры, двигалось впереди лодки, неустанно показывая новую добычу.