— Тятька, скажи! — пристанет весело Растрепа, соскочит с лавки, затопает босыми ногами. — Да, тятька, ну же! Рассержусь!
И Шурка примется клянчить:
— Скажи, дядя Ося, пожалуйста!
— Старый месяц тоже в дело идет, как мой горбыль, ученые головы, ответит им, посмеиваясь, Катькин отец. — Черти его, месяц, на звезды крошат… Вот и мы не хуже чертей, старое‑то все искрошим помельче, глядишь, люди и загорятся звездами!.. Нет?.. Да — а… И я думаю, силенок, храбрости не хватит все искрошить… А хорошо бы, мать честная!
— Почему не хватит силенок? — допытывался Шурка, огорчаясь. — Струсят, да?
— Все крошить — себя не жалеть. На такое не каждый решится, задумчиво, с сомнением говорил Катькин отец, словно и не Шурке отвечая самому себе. — Пробовали — обожглись. Страшно!.. И, должно быть, не хватает у народа терпежу, дело‑то нескорое. Это, как на мельнице, надо — тка сперва перемолоть зерно на муку, ежели хочешь укусить хлебца свеженького. Опосля хозяйка опару поставит, тесто замесит, испечет добрый каравай — ешь досыта!.. Люди не рожь, бо — ольшие нужны жернова и отча — а–янные мельники, смельчаки… На такое, мытари, треба решиться один раз в жизни, коли случай подошел: все али ничего… Нет хуже останавливаться на полдороге. Тут тебе и конец, — сядешь передохнуть и не поднимешься, выдохся, станешь не звездой и даже не старым месяцем — обыкновенным дуралеем, без головы… Снимут голову! А нужно тебе первому ее снять, башку, у вражины, дьявола богатого.
Дядя Ося загадочно разглядывает свои ладони, будто в них дело. Он успел набить волдыри, ковыряет их, бормочет:
— Славно бы скопом понавалиться, как Евсей Сморчок болтает… Про душу забыть до поры до времени, тут он врет, сивый мерин, душа — его слабина. Не — ет, жалость в кулак запереть крепче, — это вернее, прав Аладьин, и, значит, разом всем навалиться… Пожалуй, тогда хватит у народа жил, вытянет народ. Гору каменну мало своротит, изотрет в порошок!
— Хватит, хватит! В порошок! В муку! — кричат Катька и Шурка, не больно много понимая, но уж очень им хочется, чтобы люди зажглись, загорелись звездами, как в сказке. А Шурке к тому же мнится, что это то же самое, что вынуть из своей груди живое сердце, как сделал Данило, и светить людям, показывать дорогу к правде. Поэтому он вопит отчаянно — радостно на всю избушку Тюкиных: — Ей — богу, хватит силенок, дядя Ося! Мы подсобим, ребята. Каменную гору раз — и нету ее!.. Ого, как получится здорово, вот увидишь!
— На том и порешили, — соглашается, смеясь, Катькин отец. И вдруг рычит, безумно вращая белками глаз, оскалясь: — О — ох, сделаю я беду… Терпенья моего больше нету!
Но что за беду он собирается сделать, не сказывает.
Он берется снова с охотой за топор, стамеску, за молоток. Оказывается, ему все знакомо, инструмент, занятый у того же Аладьина, не вываливается из рук. Конечно, с непривычки не все получается щеголевато, красиво, как у дяденьки Никиты в избе — игрушке, как выходило у питерщика Прохора в кузнице — слесарне, так ведь простительно, надо обвыкнуть, поднатореть маленько. Зато работа тут прочная, на сто лет с гаком, мастер не жалеет гвоздей, даром что они кривые, ржавые, из старья разного повыдерганы, каждый гвоздь нужно прямить, прежде чем забить в половицу или в расшатавшуюся скамью.