— Нет, нисколечко, — ответил Яшка на правах хорошего знакомого. Но почему‑то не объяснил, из‑за чего они задержались в людской. Добавил другое, вежливое: — Здравствуйте, Ксения Евдокимовна, с добрым утром!
Тогда и Катька с Шуркой, вспомнив непременные наставления в школе, дружно сказали:
— Здравствуйте!
Барыня кивнула им и отошла, а в широком проеме, как на картине в белой дорогой рамке, появилась светлая головка в бантиках и ленточках и звонко — задорно закричала:
— Посмотрите, десятый час, они еще дома! Вот я вам задам, Кишка, Петух, сонули окаянные!
— Ия, что такое? Как ты разговариваешь? — донесся из глубины зала укоризненный голос барыни.
Яшка оглянулся и рассмеялся. Шурка не решился оглянуться, — Растрепа подозрительно не спускала с него зеленых глаз, ставших знакомо — круглыми, кошачьими. Того и гляди, выпустит когти.
Из усадьбы в школу ближе взгорьем, барской березовой рощей, которая проходит по обрывистому волжскому берегу. Затем надобно съехать, скатиться на заднюхе под гору, в Гремец, перебежать по камням на другой бережок, к роднику, откуда сторожиха Аграфена носит воду на питье и варку.
Так они и сделали. Полетели за угол скотного двора и конюшни, мимо рыжей, осевшей за зиму горы невывезенного навоза с лохмато — белесой от дождей и ветра соломой. Продрались сквозь лес прошлогодней, сухой, выше их крапивы (Растрепа зашипела, схватилась за голяшки, почесалась, — оказывается, обожглась, — уже вовсю росла подлеском молодая крапива) и, прыгая по разбитым, утонувшим в грязи, хлюпающим под ногами колесам без ободьев, по старым, опрокинутым саням и телегам, пробегая по скользким оглоблям, жердям, балансируя и срываясь, одолели черный, захламленный двор.
Они давно не говорили между собой приятно про войну и теперь поработали языками вдоволь и всласть. Не о Георгиевских крестиках, серебряных и золотых, за которыми совсем недавно трое несчастных, глупых простофиль собирались бежать тайком на позиции, в окопы, нет, поговорили о более существенных предметах. Прежде всего, конечно, о ружьях и патронах, их приносят сейчас домой многие солдаты. Не может быть, чтобы дядя Родя, богатырь, воин что надо, наверное, в медалях, явился с пустыми руками. Кто этому поверит? Но верить было трудновато.
— Откуда он возьмет винтовку и патроны? — осторожно сомневался Шурка, чтобы не обидеть друга, но и душой не кривить. — Госпиталь — та же больница, военная. Там лечат раненых, не стреляют.
— Много ты понимаешь! — счастливо отвечал Яшка. — Питер не больница. В Питере тятька лежит, это совсем другое дело. У солдат были ружья, когда прогоняли царя, забыл? Куда же они подевались, ружья, в Питере?.. Пожелает тятенька и привезёт, со штыком… и полный — преполный подсумок патронов в обоймах. В каждой — пять патрончиков, и все в масле. Да — а… Может, и еще чего приволочет, почище ружья!
— Пулемет? — спросила Катька, имевшая представление о пулеметах главным образом по деревяшкам, которые ладили мальчишки, когда играли в войну. Катька в войну играть не любила, хотя и делала себе сабли и ружья и притворялась, что ей страсть нравится драться с немцами и австрияками, кричать «ура». — Пулемет, да? — переспросила уважительно она.
— Ты еще скажи — пушку трехдюймовую! — фыркнул Петух.
Чтобы поправить промах, Растрепа задумалась.
— Может, подарки привезет, — сказала она, вздыхая. — Все‑таки из Питера!.. А питерщики завсегда приезжают с подарками. Помните, Миша Император приехал на тройке? — загорелась Катька. — Полнехонький был сундучище мятных пряников, ямщик поволок на крыльцо и все крякал, чуть не надорвался. Еще нас бабка Ольга на радостях оделила потом по два пряничка, помните?
— На все наплевать — и на пряники, на гостинцы, — отвечал Петух, сплевывая. — Сам едет! Мой тятька едет, понимаешь?.. На по — праавку, на по — бы — ы–воч — ку — у! — не утерпел, спел он еще разик, и Катька и Шурка охотно подтянули ему. — Вдруг сегодня и прикатит? — предположил заманчиво Петух, и от волнения у него пропали с лица веснушки, он побледнел, потом покраснел и засветился весенним утречком. — Едет, едет… и приедет! Нонешний денечек, а?.. Письмо‑то ведь, почитай, брело две недели. За такое время можно выписаться из госпиталя и прикатить домой по чугунке, верно?
Шурка запылал не меньше Яшки.
— А — ах, вот бы хорошо — хорошохонько!.. Слушай, дядя Родя зайдет за тобой в школу, как тогда, осенью, забегал Матвей Сибиряк за Андрейкой. Помнишь, мы с тобой завидовали, провожая до Гремца Андрейку и Матвея… Вот, Яша, и ты дождался отца! — сказал проникновенно, от всей души Шурка.
— Ага, дождался… дождусь! Ты тоже дождался, — ответно одарил Яшка щедрой лаской друга.
— И я дождалась! — воскликнула Растрепа, которой было немножко обидно, разбирала зависть. — Мой тятька бешеный выздоровел, перестал пугать людей, точно вернулся с войны, из госпиталя, право.
— А ведь верно! — поразился Шурка.
Яшка кивнул — что правда, то правда, смотрите, какая удача.
— И мамка, кажись, поправляется, — сказал он, думая о своем.