Тем временем в Риме, в особенно знойный день середины августа, Боливар, Родригес и еще один их друг из Южной Америки поднялись на холм Монте-Сакро{727}. Там, глядя сверху на Рим, Родригес рассказал друзьям о плебеях Древнего Рима, которые, стоя на этом самом холме, грозили выйти из республики в знак протеста против правления патрициев. Услышав эту историю, Боливар рухнул на колени, схватил Родригеса за руку и поклялся освободить Венесуэлу. Он не остановится, пообещал Боливар, пока «не сбросит оковы»{728}. Это был поворотный момент в жизни Боливара: отныне факелом, освещающим его жизненный путь, стала свобода его родины. Через два года он вернулся в Каракас уже не светским денди, а человеком, ведомым помыслами о революции и свободе. Уже посеянные семена освобождения Южной Америки начали прорастать.
Ко времени возвращения Гумбольдта в Рим в конце августа Боливар уже уехал. Непоседа Гумбольдт тоже не желал оставаться на месте: он решил податься в Берлин. По пути на север он ненадолго останавливался во Флоренции, Болонье, Милане. План побывать также в Вене был неосуществим, потому что с ним ехал Гей-Люссак, а так как Франция воевала с Австрией, французу там грозила опасность. Науке, выражался Гумбольдт, более не оказывают защиты в этой ненадежной обстановке.
Решение Гумбольдта миновать Вену оказалось мудрым: французская армия перешла Рейн и двинулась через Швабию, чтобы в середине ноября занять Вену. Три недели спустя Наполеон разгромил австрийцев и русских в сражении при Аустерлице (нынешний Славков-у-Брно в Чешской Республике). Решающая победа Наполеона у Аустерлица положила конец Священной Римской империи и всей прежней Европе.
Отчаянно стараясь не угодить на поле одного из сражений, Гумбольдт изменил ранее продуманный маршрут до Берлина. Теперь он остановился на озере Комо на севере Италии, где повстречался с итальянским ученым Алессандро Вольтой, недавно изобретшим электрическую батарею. После этого вопреки разбушевавшимся зимним метелям Гумбольдт перешел через Альпы. Дожди, ветры и снегопады были его стихией{729}. Двигаясь на север, через германские княжества, он навещал по пути своих старых друзей. Одним из них был живший в Геттингене Иоганн Фридрих Блюменбах, его бывший профессор. 16 ноября 1805 г., через год с лишним после возвращения в Европу, Александр фон Гумбольдт приехал вместе с Гей-Люссаком в Берлин.
После Парижа и Рима Берлин казался провинциальным, и ровная местность вокруг города выглядела незамысловатой и скучной{730}. Гумбольдт, полюбивший жару и влажность джунглей, выбрал для приезда сюда худшее время года. Берлин весь промерз за те первые месяцы суровой зимы. В считаные недели Гумбольдт захворал, покрылся сыпью и ослаб от жара. Погода, писал он Гёте в начале февраля 1806 г., была невыносимой. Он был скорее «тропической натурой» и более не одевался в соответствии с холодным и сырым климатом Северной Германии{731}.
Он только что приехал, а уже рвался обратно. Как здесь работать и где взять достаточно ученых-единомышленников? В городе даже не было университета, и земля, говорил он, «горит под моими ногами»{732}. Правда, король Фридрих Вильгельм III был в восторге от возвращения самого знаменитого на свете прусса. Прославившийся на всю Европу своими смелыми путешествиями, Гумбольдт стал бы полезным украшением для его двора. Король даровал ему щедрое годовое содержание в размере 2500 талеров, не сопровождавшееся никакими ответными обязательствами{733}. Это была крупная сумма по тем временам: профессиональные ремесленники – плотники и столяры – не зарабатывали в год и двухсот талеров; правда, она не шла ни в какое сравнение с 13 400 талерами – жалованьем Вильгельма фон Гумбольдта в качестве прусского посла{734}. Кроме того, король произвел Гумбольдта в свои камергеры, вновь без видимых условий. Истратив большую часть своего наследства, Гумбольдт нуждался в деньгах, но в то же время назвал монаршие милости «почти гнетущими»{735}.
Человек мрачный и экономный, Фридрих Вильгельм III не был выдающимся правителем. Он не стремился к удовольствиям и не принадлежал к любителям изящных искусств, как его отец Фридрих Вильгельм II, и не обладал военными и научными способностями своего двоюродного деда Фридриха Великого. Зато был увлечен часами и мундирами, причем настолько, что Наполеон якобы сказал как-то, что Фридриху Вильгельму III следовало бы заделаться портным, так как «он всегда точно знает, сколько ткани нужно для солдатской формы»{736}.
