Приближается ПСВ – довольно широкая, по приборам вижу: секунд на сто. Музыкальный сигнал резонанса. Алла поднимает пальчик вверх: состояние перебрасываемого в норме. Откатываю тележки с электродами. Сашка делает движение, будто устраиваясь в кресле поудобнее… и исчезает.
– Ого, – произносит Пал Федорыч. – А теперь там что?
Двадцать, тридцать, сорок секунд… На помосте возникает расплывчатое мелькание. Шестьдесят секунд, семьдесят – мелькание оформляется в Стрижевиче. Он стоит, опершись о кресло, в зубах дымящаяся сигарета – любитель эффектов!
– Между прочим, Павел Федорович, – говорит Сашка, сходя с помоста, – я сейчас был в варианте, в котором вы уже кандидат наук. И не «и. о.», а полноправный завлаб.
Я беру его сигарету, смотрю: «Кэмел»!
Уралов смотрит на Стрижа осторожно, но доброжелательно.
– Очень может быть, – произносит солидно. – Почему бы и нет!
– Пал Федорыч, – вступаю я, – так, может быть, и вы, а?..
Он смотрит на меня: в голубых глазках доброжелательности меньше, настороженности больше. Сомневается, шельмец, в моих добрых чувствах к нему, во всех вариантах сомневается.
– А вы тоже это… перебрасывались?
Я чувствую, как ему хочется закончить вопрос: «…в варианты, в которых я кандидат?» – но стесняется человек. Конечно, Паше приятно было бы попасть туда – от всех провалов «мигалки», от шаткой ситуации, в которой оказался сейчас (доказали, что могут обойтись без него в решении такой проблемы, утерли нос), – в добротный солидный вариант. Отдохнуть душой.
– Конечно, – говорю, – и не раз. Ничего опасного. При вашем здоровье, особенно после отпуска, – запросто.
– Главное, не дрогнуть душой, – замечает Сашка, – и вы сможете перейти волево, возвышенным способом.
– Ну разумеется! – мелодично добавляет из своего угла Алка. – Не на «собачий» же переброс Павла Федоровича ориентировать.
Она поняла игру, включилась. Смотрит на Уралова с поволокой. Решился Пал Федорыч. Все-таки в храбрости ему не откажешь. Из стартового кресла он, когда накатила его ПСВ, исчез молча и без лишних движений. Волево. И… считаные секунды спустя из камеры донеслись звуки «Бах! Бабах!» и неразборчивые возгласы; потянуло сладковатым дымом. Через четверть минуты шум стих, позади рывком раскрылась дверь. Мы обернулись: это Уралов влетел в комнату, тяжело дыша и блуждая глазами.
Вид его был ужасен: правая щека вся в бурой копоти, под глазом зрел обширный синяк, нос – великолепный волнистый нос, мечта боксера-любителя – свернут вбок и багрово распух. На синем пиджаке недоставало верхней пуговицы. Светлые волосы всклочены.
– Там что – война? – спросил Стрижевич.
Казалось, Уралов только теперь заметил нас. Оглядел. Чувствовалось, что мысли его далеко.
– Какая война! Вы почему здесь?
Мы переглянулись.
– Так надо, – сказал я.
– А Кепкин где? – не успокаивался Уралов.
– Переброшен, еще не вернулся.
– Переброшен… н-ну, погоди мне! – Пал Федорыч будто в прострации шагнул снова на помост, сел в кресло, осторожно потрогал свернутый нос и – исчез. На этот раз окончательно.
Все произошло в пределах одной ПСВ.
Потом мы ломали головы: то ли Уралов хотел повторить эффектное возвращение Стрижа, но – вариантам не прикажешь – получилось со входом через дверь, то ли так произошло помимо его воли, когда, удалившись по Пятому измерению, налетел на что-то, сильно, судя по его виду, отличавшееся от кандидатского статуса. И его отбросило назад. Как бы то ни было, более Павла Федоровича в Нуле мы не видели.
…Так все-таки: какой? Мы толкуем сейчас о диодных микроматрицах, я делаю вид усердия и озабоченности – может, и Паша так?
Надвариантный Уралов, причастный к Пятому измерению, воспаривший над миром простых целей и погони за счастьем, – в этом есть что-то противоестественное. Он не надвариантен, не может быть им. Он вневариантен. Существует, и все – как дерево, дом, бык. И не матрицами он озабочен, не разработкой вычислительных автоматов или чего-то еще – своим благополучием и успехом. Всегда и всюду.
Я опускаю глаза, говорю смиренно:
– Хорошо, постараюсь к концу месяца.
Но Уралов заметил промелькнувшие на моем лице изумление, сомнение, иронию – начинает нервничать.
– Да вам и стараться особенно не надо, да! – В голосе появляются резкие нотки. – Все вам ясно, работа обеспечена… Надо только больше находиться на рабочем месте, меньше отсутствовать!
– Я уходил списывать «мигал…» то есть «Эву».
– «Эву»?! – У Паши перехватывает дыхание. Несколько секунд он не находит слов. – Кто вам позволил?!
– Надо же ее когда-то списать, там один каркас остался.
– Значит, вот вы как… – Пал Федорыч лиловеет. – Вот вы как, значит! Интригами занимаетесь в рабочее время, подкопами, самоуправством! Других результатов так от вас нет. Не выйдет!
(Спокойно, Кузя. Спокойно, Боб… или как там меня? – Алеша. Я существую в пятимерном мире. Заводиться не из-за чего, все до лампочки. Просто попал в штормовую ситуацию. Спокойно. Я существую в пятимерн… а, к такой-то матери!)
Равновесие рухнуло. Меня охватывает такая злость, что, будь у меня на загривке шерсть, она встала бы сейчас дыбом.
