Возвращаемся в трапезную. Народу прибавилось. За столами сидят тихие компании — пьют пиво и вино, вполголоса беседуют. Подходим к прилавку, перед которым образовалась даже небольшая очередь.
— Я хотел бы поговорить с сестрой Амалией, — говорю я высокой молодой монашке.
Девушка ослепительно улыбается. Улыбка у нее такой яркости, что могла бы освещать по вечерам небольшую деревню.
— Я сейчас ее позову. Сестра Амалия моет посуду из трапезной. Вы можете пока подождать ее за столом.
Я заказываю два бокала монастырского белого вина и в сопровождении нахмуренной Ланы прохожу в зал. Выбираю свободные места у окна. Садимся рядышком на лавку. Пробуем вино. Моя кошка сердито фыркает:
— А вино у них кислятина! Скуловорот!
— Не вредничай, — примирительно улыбаюсь я, — она мне совсем не нравится.
Лана театрально закатывает свои большие непонятные глаза:
— Вот еще! Размечтался! Не воображай о себе то, чего нет.
Неужели все женщины сделаны из одного материала? Даже женщины-кошки. Видимо, в ребре Адама, из которого была создана Ева, сконцентрировалась вся вредность, ревность и противоречивость мира. Евины дочери в полной мере унаследовали эти несимпатичные качества.
Молча пью вино. Между прочим, неплохое. Терпеливо жду сестру Амалию. Лана тоже больше ничего не говорит. Все еще обижается, ревнючка. Уж и посмотреть ни на кого нельзя!
Сестра Амалия оказывается маленькой шустрой старушонкой. Старенькой, но еще бодрой. Она приязненно трясет наши руки и без лишних церемоний присаживается за стол. Я представляюсь, представляю вредную кошку и объясняю, что хотел бы узнать о недолгом пребывании в монастыре осужденной Беа Кальт. Сестра Амалия вспоминает Беа:
— А что? Женщина как женщина. Красивая, образованная, воспитанная, культурная. Никогда и не догадаешься, что она преступница.
— Вы общались с Беа?
Старушка мелко хихикает, прикрывая тонкие сухие губы маленькой ручкой, и говорит:
— Нам запретили общаться с фрау Кальт, но кто же такое выдержит? Мы все равно находили возможность перекинуться с ней парой-другой слов. Любопытно же. Ее келья находилась под землей, в подвале, отдельно от всех остальных. Окна там нет, дверь запирается снаружи. Фрау Кальт редко выпускали на дневной свет.
— Что же она делала в своем подвале?
— Молилась, наверное. Просила у Господа прощения.
— А вы лично разговаривали с Беа?
— А как же! Много раз, — охотно признается сестра Амалия.
Я задаю главный вопрос, ради которого мы и забрались на эту верхотуру:
— Беа не говорила вам, куда она спрятала тела Ханса и Гретель Райнер? Это дети, которые были убиты последними.
Старушка смотрит на меня прозрачными голубыми глазками. Улыбается и утвердительно кивает. Я взволнован. Вот оно, наконец! Сейчас узнаю.
— Вы помните, что она говорила? Это очень важно, сестра Амалия!
— К сожалению, не помню. Память совсем дырявая стала, — горестно разводит руками монашка.
Старая клюшка! Сначала обнадежила. А потом… Совсем как Густав Гоншорек из Лейдена. Но я пока не сдаюсь.
— Ну хоть что-то вы помните, сестра Амалия? Постарайтесь, пожалуйста!
Старушка напряженно хмурит морщинистый лобик. Видно, что старается. Потом с сожалением говорит:
— Уж простите меня, добрые люди. Это было так давно… Ничего в голову не приходит. Знаю, что фрау Кальт была здесь, что я с ней разговаривала, но о чем? Нет, ничего не могу припомнить…
Все понятно. Старость — не радость. Тем не менее благодарю сестру Амалию за потраченное на нас время. Вручаю ей свою визитную карточку — вдруг вспомнит что-нибудь. Старушка встает из-за стола, прощается:
— Мне очень жаль, что я не смогла вам помочь.
Ладно, проехали. Чюсс!
Когда Лана заводит «зверьмобиль», включают дождь. Оплаченное время в парковочном талоне закончилось, поэтому я просто выбрасываю его в урну.
— Куда теперь? — спрашивает она. В ее голосе чувствуется легкое напряжение.
— Не знаю. Какие будут предложения?
— Поедешь ко мне? Я хотела бы с тобой поговорить.
Лана — и поговорить? Это что-то новое в наших отношениях. Новая нота в нашей мелодии. Домой я не хочу. Сидеть в полутьме и глазеть на тоскливый пейзаж за окном? Нет уж, спасибо!
— О’кей. Едем к тебе.
Лана с облегчением улыбается. Самой себе. «Кашкай» радостно набирает скорость. На взлет! Женщины-кошки медленно ездить не умеют.
Вечер — день почти погас. За окном тихо шелестит дождь. Сидим в нарядной девичьей гостиной рядышком на кожаном диване и целомудренно пьем кофе с коньяком. Нега просто от присутствия друг друга. Я с интересом разглядываю натюрморты на стене, потом, не удержавшись, спрашиваю:
— О чем ты хотела со мной поговорить?
Лана нежно прижимается своим теплым плечом к моему и шепчет:
— Сегодня прощальный вечер, мурзичек. Я уезжаю.
Йип! Вот-те раз!
— Куда, если не секрет?
— Не секрет. В Лондон, в бизнес-школу.
— Надолго?
— Сначала на четыре месяца. Занятия начинаются с первого ноября.
— Зачем тебе бизнес-школа?
Лана тихо смеется своим тягучим низким голосом:
