В воздухе потеплело от ранней весны. Надзиратели, происходившие по большей части из крестьян, предсказывали жаркое лето. Но жара не могла заставить потеть зэков, превратившихся в скелеты. У тех, кто раньше был толстяком, кожа висела клочьями.
- Постарайся не нарваться на санкцию, - постоянно советовал Ла Скумун, зная, что наказанные лишаются свиданий.
Он приготовил тайник для пистолета.
- Дождемся дежурства Цинкового воротника, - сказал он Ксавье. - Он наложит в штаны, а у него ключи от всех дверей.
Цинковым воротником прозвали капрала, носившего твердые воротнички. Его сердце было таким же твердым. Чуть ли не единственное, что у него было твердым. Перед пушкой он должен был струсить. По крайней мере, таково было мнение Ла Скумуна.
Прошли недели, и Женевьев снова вошла в ворота централа. Передача была уже положена в обычное место. Она очень боялась, но эпоха была такой жестокой, а Ксавье так страдал, что она предпочитала, чтобы оба разыграли свою карту.
Только посмотрев на сестру, Ксавье понял, что поручение выполнено и вдруг почувствовал себя умиротворенным, его измученное лицо осветилось улыбкой, и Женевьев показалось, что на нем появилось детское выражение.
- Ты попрежнему продаешь много роз?
- Попрежнему много, - ответила она.
- Знаешь, он очень обрадовался.
- Правда?
- Правда…
Она столько думала о Роберто, кладя в передачу розу! Ее это взволновало. «Господи, сделай так, чтобы они не умерли здесь!» - взмолилась она.
Они мало разговаривали.
- Ну вот! - заключил Ксавье.
- Теперь уже недолго. Самое трудное позади.
Она говорила это каждый раз.
- Да, позади, - согласился Ксавье.
Она вглядывалась в его волевое лицо. Последнее свидание. А потом?…
- Свидание окончено! - объявил надзиратель.
Ксавье разжал и сжал руки. Кровь стучала в виски. К счастью, они скоро отсюда удерут.
- Наберись терпения, - шепнула Женевьев, наблюдая за братом.
Надзиратель вышел в коридор, между двух решеток и прошел за Женевьев, чтобы отпереть дверь. Она быстро повернула сумочку.
Ксавье прочитал на приколотом к сумочке белом листке: «Сегодня в полночь». И Женевьев тут же ушла.
В столовой он отдал свою порцию соседу, который молниеносно сожрал ее, боясь, как бы Ксавье не передумал.
Чтобы легче было ждать, он закрыл глаза и стиснул кулаки.
В камере он утвердительно кивнул Ла Скумуну, и они стали дожидаться, пока надзиратели всех запрут, проведут перекличку и уйдут.
- Все готово.
- Наконецто, - ответил Ла Скумун.
Ксавье рассказал ему о трюке с ридикюлем.
- Ты уверен?
- Как и в том, что разговариваю с тобой.
- Мог бы постараться узнать больше, - пробурчал Ла Скумун.
Ксавье засмеялся. Роберто убивал время как мог. Они считали удары часов, один из них обсчитался.
- Одиннадцать, - сказал Роберто.
- Нет, десять.
- Одиннадцать.
- Десять.
Они шептались, но хотели кричать.
- Твоя история - это точно не туфта? - спросил Ла Скумун через некоторое время.
- Если не веришь, можешь дрыхнуть.
Камеры были расположены вдоль всего корпуса. Они выходили во внутренний двор и на кольцевую стену. Длинные Узкие окна следовали друг за другом как тире морзянки.
В полночь послышался звук шарманки.
- Старина Миг! - прошептал Ла Скумун.
Его трясло. Ксавье отвернулся, чтобы друг почувствовал себя в одиночестве.
Миг сыграл мелодию популярной песенки, потом затянул песню моряка, мечтающего о собственной лодке. Ла Скумун, лежа на спине, вцепился пальцами в шероховатую ткань матраса. Эта музыка выворачивала ему кишки.
Послышались крики. Охрана прогоняла Мигли. Тот, продолжая играть, тронулся с места, и музыка приблизилась, чтобы через несколько мгновений удалиться. Ла Скумун натянул на голову одеяло и согнутой рукой вытер глаза.
В то утро, между последним ночным обходом и открытием камер, в углу бордосцев началось волнение. Бордосцы были хроническими бунтарями.
- Почему мы должны жрать эту блевотину?! - сказал один из них, стоя на своей койке.
- А штрафной режим видал? Шагай или подохни.
- Эта падла хозяин [9] - не один на свете. Над ним префект. Надо только всем отказаться от их тухлой баланды и начальству станет жарко.
Зэки одобряли.
- При условии, что будут улики, - убеждал оратор. - Ждем завтрашнего утра. Я подойду первым. Если опять тухлятина, отказываюсь от порции, и вы делаете то же самое.
Эта идея понравилась всем.
- Им придется доложить в префектуру, а жратва станет уликой. Иначе мы все тут подохнем. Все время привозят новых, никого не выпускают, а общее число остается прежним. Разве не правда?
Это была правда, как и то, что хлеб иногда давали плесневелый, а суп кислый. Правда, что люди ели клей.
Ла Скумун знал, что коллективный бунт, даже неудачный, взбудораживает тюрьму. Зачинщиков просеивают и переводят в разные тюрьмы.
- Я не согласен, - заявил он.
- Сдрейфил?
Ла Скумун говорил, сидя на кровати.
- Не люблю коллективных демонстраций. Когда меня все достанет, буду действовать сам по себе.
Бордосцев было трое. Они работали в одном цеху с Ксавье, но спали в той же камере, что Ла Скумун. Это было хитростью тюремной администрации, стремившейся разделять на ночь людей, общавшихся между собой днем.
