Барон посторонился. На нем был его неизменный желтый халат с погонами и Георгиевским крестом на груди. Кажется. он так и спал – в халате и с крестом.
В комнате не было другой мебели, кроме лежанки с матрасом, скамейки и низкого столика с циновкой перед ним. На столике лежала трубка для курения опиума.
Ольга прошла и села на скамейку.
– Ольга Николавна, что-то случилось? – спросил барон.
– Нет … То есть ничего нового, кроме того, что уже случилось с нами … Но я хотела вам сказать …
– Слушаю.
– Я люблю вас.
Она подняла голову и посмотрела в синие глаза барона. Того же цвета были глаза у ее отца – той же когда-то яркой синевы, теперь разбавленной и поблекшей.
– Я согласна быть вашей женой, – сказала Ольга.
– Но ведь это уже решено, – сказал барон.
– Я на самом деле согласна. Понимаете? По доброй воле, в здравом уме и твердой памяти.
Она помолчала, и барон молчал. Он не понимал, зачем все это.
– Только у меня условие: отпустите сестер. Я согласна выйти за вас и … любить вас, быть преданной женой, только если вы возьмете меня одну … Отпустите сестер, прошу.
Барон понял. Сел на скамейку рядом с Ольгой.
– Значит, вы пришли собой пожертвовать?
Ольга подбирала слова. Она хотела быть честной, но в то же время честность привела бы к провалу ее миссии. Ну не любила же она барона на самом деле – только убеждала себя, что сможет полюбить. Весь почти двухмесячный путь от Хамарын-хийда, где барон сделал сестрам предложение, и до Гумбума Ольга приглядывалась к нему, искала в нем крупицы хорошего, крохи доброго. Ведь нужно же за что-то зацепиться. И нашла не так уж мало: смелый, решительный, умный и даже обаятельный на свой диковинный манер. Мог быть галантным, если давал себе труд. Бывал по капризу великодушен, по привычке жесток. Подчиненные боготворили его, но и боялись. Наблюдая каждый день, как этот человек командует, ест, спит, скачет верхом, матерится, Ольга пыталась понять, в чем его сила, и не понимала.
– Вы самая невероятная женщина из всех, кого я встречал, – сказал барон.
– Роман Федорович, вы же знаете, сестры никогда не полюбят вас. А я полюблю. Зачем вам четыре нелюбви, если может быть одна любовь, искренняя?
– Так вы еще не любите меня, а только собираетесь? – уточнил барон без эмоций, просто для сведения.
– Отпустите сестер, сделайте предложение мне одной, и я навсегда ваша.
– Это благородно. Вы и меня благородным почитаете? А если вы ошибаетесь? Если мне нужно совсем не благородство ваше и не любовь?
Он сидел рядом, близко, смотрел на нее сбоку особенно. Ольга встала и потянулась рукой за спину расстегнуть платье…
Забавно, что она встала на цыпочки, проходя мимо моей двери, будто могла обмануть меня. Я научился узнавать их по шагам еще в детстве, на Корабле. Я слышал, что Ольга свернула за угол и постучала в ту дверь. Зачем?
Я встал с лежанки, положил револьвер в карман халата. Ольга пришла к Барону? Она сейчас там, с ним! Почему? Он вызвал ее? Все замечали, что Барон как-то выделял Ольгу и даже, казалось, смущался в ее присутствии – насколько это вообще возможно для Барона. Так что же? Вздумал соблазнить? Угрожает ей?
Особенность здешних дверей в том, что они без запоров. Пинком открыть дверь, выстрел – и все. Револьвер если и есть у Барона, то не под рукой. Он ничего не успеет. Выстрел … А что потом? Плевать!
Я вышел в коридор. Пытаться ступать бесшумно в сапогах было бы смешно, я шел не скрываясь. Свернул за угол. Остановился перед дверью. За ней слышались тихие голоса. Слов не расслышать, но интонации мирные. В кармане халата я сжимал револьвер. Уйти? Но они наверняка слышали мои шаги. Войти? А если … Если Ольга сама пришла? Если она по доброй воле с ним?
– Да нет, я не об этом, – сказал барон досадливо.
Ольга отдернула руку от застежки платья.
– Чего же вы хотите?
– Хочу? Ничего я не хочу. Мне нужно … Нужно ваше имя, родство с вами – вот и все.
– Ну так возьмите мое имя! Разве недостаточно только моего? От того, что вы возьмете четырех сестер Романовых, имя не умножится вчетверо. Ничего не изменится.
– Изменится, – сказал барон упрямо.
– Господи! Почему вы губите нас с таким упорством?
– Думаете, смогли бы полюбить меня?
Вопрос вселял надежду, и Ольга заговорила торопливо, горячо:
– Да, я смогу полюбить вас! Я смогу! Обещаю! Да и что мне помешает? Все равно у меня ничего нет. Никого нет. Бреннер? Анненков? Мне пришлось бы так же постараться, чтобы полюбить их … Никого нет. И завтра не будет никого. Буду сидеть вместе со всеми и одна, смотреть на счастливую Таню и мучиться завистью …
В коридоре послышались тихие шаги, кто-то подошел к двери и остановился.
– Какого черта?! – раздался голос Барона.
Я постучал.
– Кто?
– Мичман Анненков, ваше превосходительство!
– Чего вам?
Я придумал в то же мгновение:
– Есть соображения по поводу завтрашней встречи с тройкой.
