– Иди в Драгоценный сад, люби своих Царевен, играй с Царем в домино! К чему им мир с его ложью и кровью? Разве они мало страдали?
Я шел вперед, сжимая меч. А он замолчал, исчез … И костры погасли, будто кто-то, как свечу, задул вселенский пожар. В свете звезд я увидел темный вал, катившийся на меня, как шторм восьми баллов. Земля дрожала и гудела. Я слышал топот копыт, видел рога и шерстистые загривки. Некуда бежать и спрятаться негде. Предчувствуя удар, я закричал. Повернулся лицом к урагану и выставил перед собой бесполезный меч. Вал накатил. Увернувшись раз-другой от мохнатых чудовищ, махнув мечом, я ощутил сокрушительный удар в бедро. Летел над стадом, будто парил над колыхавшейся шерстистой лавой, утыканной рогами, и лава эта катилась быстрее, чем я летел …
Упал, когда быки уже промчались. От удара о землю потерял сознание, а когда очнулся, рядом бился в конвульсиях бык, которого я зацепил мечом. Я чувствовал его горячий бок, дрожь его тела, но не было сил отползти. Надо мной склонился великан – это Кошкин смотрел мне в лицо, тяжело дыша, будто был одним из тех быков. И снова, как тогда в тайге, внутри меня свился и расправился пучок каучуковых нитей. Я схватил Кошкина за шею и изо всех сил дернул на себя и в сторону – туда, где по моим расчетам находилась голова быка …
Меч я нашел сразу. Клинок блеснул в траве, отражая звезды, будто подмигнул мне.
Мертвый Кошкин лежал на мертвом быке, насаженный горлом на рог. Одним ударом не удалось, но со второго я отрубил Кошкину голову.
Когда я вышел к костру с мечом в одной руке и головой в другой, трое пастухов с воплями разбежались. Вокруг спокойно паслось стадо яков. Кто же топтал меня? Я швырнул голову в огонь, до утра подбрасывал дрова и распалил костер до настоящего пекла … На рассвете пепел развеял по ветру.
Кривошеин проснулся от дикого вопля, будто на кошку наступили. Еще не открыв глаз, он заученно сунул руку под подушку, скатился с кровати на пол с маузером в руке и открыл глаза. Нина забилась в угол, завернутая в простыню. В свете ночника Кривошеин наткнулся на ее панический взгляд.
– Что? – спросил он шепотом: вдруг кто-то за дверью или даже в доме.
Нина не отводила от него широко раскрытых глаз, и он понял, что дело не в ком-то, а в нем. Он опустил маузер.
– Ты! Это ты! – всхлипывала Нина.
Кривошеин встал с пола голый. В этом все дело. Идиот!
Вчера они выпили в ресторане. Нина учила его танцевать танго. Еще выпили. Смотрели фейерверк, кричали «ура!». Целовались в темноте под деревьями. И оказались в ее постели непреднамеренно и закономерно.
И вот проснулись.
– Это ты! Ты! – Она будто покойника увидела.
– Да, это я, – согласился он. – Но это ничего не меняет.
Как он мог забыть? Разделся догола … В темноте Нина звезду не заметила, но когда включила ночник, увидела его спину …
– Это та звезда? Как это может быть? – бормотала она.
– Пожалуйста, успокойся. Да, это та звезда. Ну и что?
Он взял ее на руки и перенес на кровать. Она безропотно позволила себя уложить и укрыть и все смотрела, смотрела на него, пытаясь, видимо, разглядеть в этом еще недавно Кривошеине того самого сказочного Анненкова.
– Значит, вас зовут Леонид? – уточнила она с панической деловитостью.
– Когда-то звали. Мы снова на «вы»?
– Не знаю … Вы же теперь другой человек. Был один человек – и вдруг …
– Я все тот же. Перестань выкать, раздражает.
– Ты убил его?
– Кого?
– Того – Кривошеина?
– Нет.
– Как же ты им стал?
– В точности, как я рассказывал, только наоборот. В двадцать первом году в Харбине я слег с холерой. В больнице познакомился с Кривошеиным, ровесником из местных, тоже холерным. Когда он умер, я взял его документы. Там каждый день умирали, врачи не успевали запоминать пациентов, так что никто подмены не заметил. Я сразу же уехал в Россию, как только выздоровел. Вот и все.
За окном светало. Четыре утра. Кривошеин, завернутый в простыню, сидел на стуле. Нина тихо лежала, укрытая по горло одеялом. Привыкала.
– И там, в Харбине, ты написал этот роман?
– Это не роман.
– Ты хочешь сказать, все это было?
Кривошеин помолчал, будто сверяясь внутри себя: было – не было.
– Было.
– То есть ты приехал в Харбин, после всего того … что было?
Кривошеин кивнул. Нина еще подумала, вытянувшись под одеялом, словно по стойке смирно.
– Зачем ты врешь? Хочешь поразить меня? Зачем? Ты меня пугаешь!
– Ты права. Прости. Я сочинил это.
Еще подумала.
– А звезда? А все, что ты знал о нас с папой и братом? Ты не мог этого знать … Голова идет кругом.
– Поспи.
– А ты не превратишься в кого-нибудь еще?
– Нет.
Она смотрела на него изучающе, требовательно.
– Если все правда, ты страшный человек. Но почему-то я не боюсь тебя.
– Потому что я – твой спаситель.
– Кто бы ты ни был, ты теперь все, что у меня есть …
