По лестнице спускался Николай Александрович Романов. На нем была косоворотка и вязаная кофта с отложным воротом и кожаными заплатами на локтях. Под мышкой три томика. Николай был острижен наголо, как после тифа, гладко выбрит. Кирпичный крестьянский загар покрывал голову и шею.
Кузьма заботливо придерживал лестницу.
– Тепло у вас. Книжками топите?
Николай посмотрел на Кузьму с недоумением:
– Шутить изволите?
– А чего ж – столько книжек! Есть, чай, и ненужные.
– Ненужных нет, – сказал Николай серьезно, заметив, что посетитель вовсе не шутит.
Сорокалетний шорник Кузьма был одним из нескольких грамотеев в деревне Пустылихе.
– Неужто нет? Их же еще на чердаке, говорят, прорва, – сказал он.
– Да, там я еще не успел разобрать.
– Вот ведь товарищ Шагаев – полвагона книжек сгрузил и на трех подводах от самой железки доставил. А это тридцать верст без малого! Другой бы плюнул – подумаешь, книжки, – не стал бы лошадок томить. А товарищ Шагаев – все для трудящихся. Но ежели подумать, куда такая прорва? Ведь их за всю жизнь не перечитаешь. Вот вы их все читали?
– Нет.
Николай уже сидел за столом и записывал три принесенных с чердака тома в амбарную книгу. Не любил он этого шорника, назойливого и глупого, но деться от него было некуда – от самого активного читателя. Он приходил каждый день и изводил своей болтовней.
Уже две недели, как Николай Александрович поступил на должность библиотекаря, или, как здесь говорили, избача, в избе-читальне бывшей Пустылихи, а ныне коммуны имени Ленина. Разумеется, никто здесь не знал, что он Николашка Кровавый: он представился профессором Петроградского университета Ромашиным.
– Вот я и говорю, зачем столько, если все равно все не прочитать? Лишние можно на растопку. Зима на носу …
– Как будем определять, что на растопку?
– А вот что трудящему человеку не нужно, то и в огонь.
Кузьма взял книгу из лежащих на столе. Прочитал название сначала про себя, сощурившись, потом, неуверенно, – вслух:
– «Аристотель. Поэтика». Это что ж такое?
– Это … как сочинять …
– Сочинять? Чудно́ … А я так скажу: ежели кто сочинять способен, то и так сочинит.
– Это верно.
– Ну и к чему тогда такое? Разве это нужно? В топку! Все больше пользы будет для тепла… – И Кузьма посмотрел на заслонку печки, как бы примериваясь.
Николай забрал у него книгу и положил на стол.
– У вас какой-то вопрос ко мне?
– Ага … Вопросик к вам имеется. Вот и ответьте мне, товарищ избач, почему дочка ваша Маня учит детишек наших буржуйским ухваткам.
– Каким ухваткам?
– Да вот давеча прохожу мимо школы. А ребятня, значит, окружила Марию Николавну вашу и слушает. Ничего не скажу, ребятишки ее полюбили. И она с ними по-доброму, ласковая. Может, и построже учительнице-то быть надо … Ну вот, слышу я, как она ребятне рассказывает, что вилку нужно в левой руке держать, а ножик – в правой. Это как бы в насмешку получается?
– Почему же в насмешку?
– Потому, мил человек, что у нас тут ложками щи хлебают. Вы спросите, есть она у кого дома, вилка энта, и сколько в доме ножей. Нож-то один – у хозяйки. А ребятишек с пяток в каждом доме, а то и более …
– М-да … Я вас понимаю …
– Понимаешь, мил человек? Вот и выходит насмешка. А Настасья Николавна ваша! Тоже, конечно, по доброте своей с мелюзгой занимается – веселая, да затейница такая! Но чему же она учит? Говорит, что земля круглая и летает вокруг солнца. Где это видано? К чему ж такими сказками головы ребятне забивать? Вы уж образумьте дочек ваших, дорогой товарищ.
– Я поговорю с ними.
– Вот и хорошо. Вот и спасибо.
Наконец ушел. Николай подкинул дров в печь, открыл какую-то книгу и читал какие-то слова, тут же их забывая. После смерти жены воля оставила его, и он катился по инерции, пока не докатился до этой горницы с печуркой и книгами. Он почти не выходил из своей избы-читальни. Здесь и спал в чулане. Не строил больше планов побега и вообще никаких планов, благо дочери были в относительной безопасности. Собственно, здесь, в этой красной деревне, они чувствовали себя в безопасности более, чем когда-либо с момента ареста в Царском Селе.
Коммуна имени Ленина – островок недобитой советской власти – жила грабежом проходящих по Транссибу поездов. Добыча могла быть разной – от нескольких вагонов пшеницы до нескольких роялей. Или, например, те книги, к которым был приставлен Николай Александрович, – библиотека Пермского университета, вывезенная зачем-то чехами и выброшенная из поезда партизанами. Книгам повезло: операцией руководил сам комиссар Шагаев, глава коммуны имени Ленина.
Телега с двумя бойцами и телом, укрытым шинелью, подъехала к лазарету.
– Эй, сестрица! Принимай! – сказал партизан Ольге, курившей у входа.
– Раненый?
– Хворый. Подобрали за околицей. Из городу, видно, шел. А где доктор?
– Здесь доктор. Выгружайте.
Ольга в белом халате и белой косынке сестры милосердия открыла дверь в избу и позвала:
– Евгений Сергеич, больного привезли!
Из дома тотчас вышли Боткин и Татьяна в белых халатах.
– Тиф? – спросил Боткин.
– Не … Кажись, чахотка. Без памяти он.
