– Что ж, спасибо, Николай Александрович! Иван Михалыч, вы идете?
Мне было страшно смотреть на повара, вжавшегося между стеллажей, кажется, в глубоком обмороке.
– Я? Я тут хотел книжку какую-нибудь взять …
– Ну, ладно …
Пожаров вышел, я услышал жалобный голос повара:
– Ваше Величество! Ей-богу, я не виноват! Что делать, Ваше Величество?
– Оставьте вы это величество! Я же просил вас – обращайтесь ко мне только Николай Александрович, даже наедине. Не ровен час, проговоритесь при посторонних.
– Простите, Ваше Величество, ох … Николай Александрович! Виноват! Не знаю, как уже пережить эту напасть.
Я сбежал по лестнице вниз. Повар потрясенно глянул на меня:
– Леонид Петрович! Слава Богу! Мне сказала Мария Николавна …
– Здравствуйте, Иван Михайлович! Рад вас видеть!
– Ох, а мы уж думали … Слава Богу! Вот какая напасть, изволите видеть, просто форменный конфуз …
Государь продолжил вразумлять повара, стараясь не раздражаться:
– Да что уж так убиваться? Ну сыграете вы меня, велика важность. Мне вот Ленина играть придется, так что ж поделаешь? Возьмите себя в руки! Если не ради собственной безопасности, то хотя бы ради девочек. Я разрешаю вам сыграть меня. Благословляю вас на эту роль. Вы меня поняли?
Повар лишь покивал торопливо и ушел, прихватив какую-то книгу.
– М-да … Как вам эта комедия, вернее, мистерия господина Пожарова? – сказал Государь устало.
– Осмелюсь доложить, эта мистерия нам на руку. Если позволите, и Ивану Михалычу, и вам стоит согласиться на предложенные роли. Это поможет нам в подготовке побега.
Николай Александрович посмотрел на меня печально.
– Я исполню роль Ленина, – сказал он. – Но не ради побега, напротив – чтобы упрочить свое положение здесь.
Кажется, после визита Пожарова Государь окончательно утвердился в своем решении.
– Вижу, вы шокированы. Вы столько сделали для нашего освобождения и … выживания … Но сейчас для меня наиболее безопасным кажется именно это место. Уходите вчетвером … Донесите эту мою точку зрения до капитана Бреннера и остальных.
Я пытался найти слова …
– Идите, мичман, – неожиданно сухо и властно распорядился Государь.
– Слушаюсь, Ваше Величество!
Осенняя ночь накрыла меня, словно крышка гроба. Тьма и тишь – как в могиле. Во мраке лениво и бессмысленно брехала собака. Российский Государь – избач в красной коммуне, и другой судьбы не желает … А Маша ходит с комиссаром …
В сельсовете меня принял сам Шагаев.
– Что делать умеешь?
– Ничего … воевать.
– Это мы все мастаки. Дело нехитрое. А еще чего-нибудь делал в жизни?
Я задумался для приличия, но на самом деле думать было не о чем – ничего я в жизни больше не делал. И я сказал просто шутки ради:
– Ну … Стихи сочинял …
– Стихи?! – поразился Шагаев – Как Пушкин, что ли?
– Ну, не совсем как Пушкин, но в рифму.
Кадетом я бойко сочинял экспромты и эпиграммы, в основном, чтобы поразить воображение девочек Романовых. А еще издавал рукописную газету в кадетском корпусе.
Шагаев тут же нашел применение моим «талантам».
– Вот тебе задание: на каждом доме у нас должен быть стих про революцию, про красную гвардию, про красных партизан и сатира про черного барона!
– Про какого барона?
– Есть тут у нас под боком один. Унгерн по фамилии. Мы еще до него доберемся, а пока его нужно припечатать сатирой, и лучше с карикатурой.
Так я впервые услышал это имя – барон Унгерн.
Я стал поэтом коммуны, получил комнату-мастерскую в клубе, но художником не был, и мне прислали на подмогу Марию Александровну. Оказывается, она хорошо рисовала (о чем, к стыду своему, я не знал) и здесь занималась с детьми рисованием.
– Ну, как ты тут, братик? – сказала Маша, явившись ко мне в клуб.
Она одна называла меня «братик». Я не заметил, в какой момент мы перешли на «ты». Ни с Татьяной, ни с Ольгой я не мог себе этого позволить, и они сами явно к этому не стремились. Настя наверняка не была бы против, но тут я не хотел упрощения.
Маша привела с собой девочку лет восьми.
– Это Нина, дочь товарища Шагаева.
– Здравствуйте, – прошелестела Нина.
– У Нины большие способности к рисованию. Товарищ Шагаев попросил меня с ней позаниматься.
Мельком я подумал: хорошо, что дочь Шагаева на попечении Маши. Личные отношения с правителем могут быть нам полезны.
Маша посадила девочку в углу, дала ей бумагу, карандаш, и мы забыли о ней.
Шагаев распорядился сделать десяток карикатур со стихами на Колчака, Антанту, японцев и буржуев. Маша же, чистая душа, была совсем лишена той внутренней иронии, сарказма, которые необходимы для изображения людей смешными.
– Я не понимаю, кто такие буржуи. Как их рисовать?
Как же объяснить ей про буржуев?
– Помнишь делегацию финских промышленников, которых Государь принимал на яхте то ли в двенадцатом году, то ли в тринадцатом? Такие мордатые, во фраках и котелках …
– А! На жуков похожи.
– Вот! Это и были буржуи.
Или она говорила:
– Ну как Колчак может быть смешным? У него такое мужественное лицо. Он же адмирал.
– Сделай ему нос длиннее. Да, вот так, как у петуха, как клюв горбатый. А затылок меньше.
