Кошкин нас заметил и уходил в темноту.
– Стой! – крикнул Большак.
Я вырвал кобуру из его рук и выхватил маузер.
Кошкин на глазах растворялся во мраке, удаляясь от костров. Я прицелился, задержал дыхание и выстрелил, когда широкая спина уже почти не различалась в ночи. Кошкин сделал еще два шага и исчез. Крики, выстрелы, вопль Большака:
– Не стрелять!
Кошкин лежал лицом вниз с двумя дырками в спине.
– Ну ты стрелок, – сказал Большак уважительно.
Коммунары сходились к телу, пошатываясь. Я перевернул Кошкина на спину, смотрел в лицо. Нагнулся, вгляделся. Он был мертв. Пощупал пульс на его потной шее – точно мертв.
– Прикажите закопать его поглубже, а лучше – сжечь, – сказал я Большаку.
Николай вошел с холщовой сумкой через плечо. В горнице лазарета, служившей и процедурной, и приемной, разложил на столе яства: полбутылки самогона, пирожки, сало и четыре куриные ножки. На вопросительный взгляд доктора ответил:
– С праздничного стола реквизировал. – Улыбнулся, собрав вокруг глаз морщины со всего своего худющего лица: – Доппаек в честь праздника выдали.
Доктор кивнул невозмутимо и присовокупил полкраюхи хлеба и две кружки.
Выпили по глотку, будто коньячок.
– Как прошло? – спросил доктор.
– Весело, – сказал Николай.
– Танцевали?
– И это тоже …
– Я слышал выстрелы, – сказал доктор.
– Не знаю. При мне все еще мирно было.
– Может, так, для салюта? – предположил доктор. Какая-то пара выстрелов никого здесь не могла особенно встревожить.
Николай сделал еще глоток из своей кружки. Закурил папиросу.
– Можно мне посидеть у вас?
– Разумеется, ваше величество!
– Вы ложитесь, если хотите, я так посижу …
Доктор не спрашивал, но Николай пояснил:
– У Маши рандеву.
– Этот еврейский юноша?
Николай кивнул.
– Им нужно побыть вдвоем … Просто поговорить.
Доктор не осмелился высказать свое суждение, лишь опустил глаза.
– Что я могу дать им? – сказал Николай. – Ничего у меня нет. Это объяснение, если хотите.
– Что вы, ваше величество, я не жду объяснений.
– Этот молодой человек, он … не глупый, кажется, и не подлый.
– Семь лет каторги. Отбыл два, бежал.
– Ну что ж, Достоевский тоже отбывал, – сказал Николай невозмутимо.
Все в деревне знали о подвигах Пожарова из его собственных красочных рассказов.
– Стрелял в киевского обер-полицмейстера, – сказал доктор.
– Декабристы тоже стреляли… – пожал плечами Николай.
– А эти его теории свободной любви?
– Глупость, поза …
Помолчали.
– Анненков… – сказал Николай. – Пристал ко мне с планом. На рассвете офицеры уходят. Я отказался. А вы?
– Разумеется, я остаюсь с вами …
– Анненков измучил меня. Просил, требовал …
– Я всегда говорил, он – обуза. Надо убедить Бреннера избавиться от него.
– Избавиться? – Николай посмотрел на доктора.
– Услать его куда-то, что ли.
– Он всегда возвращается.
Доктор подлил самогона. Выпили по два глотка …
– Поешьте, – сказал Николай. – Это я вам принес.
– Благодарю, – сказал доктор, но к еде не притронулся. – Николай Александрович, что же будет?
– Будем жить … надеюсь …
На стенах вздрагивают большие тени от маленького пламени в стекле. Книги отступают из круга света в полумрак.
Они сидят у лампы, держатся за руки.
– Я вас люблю, – говорит он.
– Любите? – Она смотрит внимательно. – Вы другое говорили совсем недавно.
– Разве?
– Вы говорили, что любви нет.
– Я говорил, что можно любить многих.
– Это одно и то же.
Он говорит страстно и складно:
– Это было раньше! Теперь я знаю, как можно любить одного человека! Могу смотреть на вас бесконечно. Могу слушать вас бесконечно. И думать могу только о вас.
– Я вам не верю.
Но она верит.
– Я вам докажу. Освобожу вашего отца от роли Ленина.
– Правда?
– Я отменяю его участие в мистерии.
– Как вы это объясните?
– Кому? Как я решу, так и будет. Я понимаю, как Николаю Александровичу неприятно все это, потому что знаю, кто он.
Она смотрит внимательно.
– Это не тайна. Все знают, кто он.
– Я знаю, кто он на самом деле, и кто вы, Мария Николаевна … Романова.
Она усмехается панически, обозначая нелепость такого предположения, но он смотрит неотрывно, и ее усмешка гаснет. Она не в силах противиться – слишком неожиданным был выпад.
– Что вы теперь сделаете?
Пожаров и сам потрясен: одно дело догадываться, а другое – получить признание! Это она, царевна! Его царевна!
– Попрошу вашей руки у Николая Александровича. Будьте моей женой!
– Это ваше условие?
– Это не условие. Если вы мне откажете, я умру и вашей тайны не выдам.
– Оставьте, мне не до шуток.
– Я не шучу.
– Как вы узнали?
– Сначала я узнал доктора Боткина. В пятнадцатом году я видел его в Петрограде. На улице. Он выходил из экипажа. Мой приятель просто показал мне его и сказал, что это лейб-медик самого царя. До вчерашнего дня я не видел доктора близко, а вчера лицом к лицу столкнулся с ним. И тут у меня словно пелена с глаз упала: я узнал вас всех.
Она молчит.
– Я люблю вас, – говорит он и ищет ее руку. Находит на коленях, сжимает холодную, обмякшую ладонь.
– Я не могу… – говорит она. – Не могу быть вашей …
– Потому что я еврей? – кривится он.
– Нет …
