— А что за бумаги вы принесли? — протягивая руку, спросила она. — Дайте я посмотрю. Может, сумею вам чем-то помочь.
Тербер прижал бумаги к себе. Он усмехался, чувствуя, как усмешка маской застывает у него на лице.
— Вы в них ничего не поймете. Это наши служебные дела.
— Меня всегда интересуют дела моего мужа.
— Да? — ухмыльнулся Тербер. — Не сомневаюсь. А его ваши дела тоже интересуют?
— Вы разве не хотите, чтобы я вам помогла?
— А вы можете за него расписаться?
— Могу.
— Так, чтобы было похоже на его подпись?
— Это уж я не знаю, — сказала она по-прежнему без улыбки. — Никогда не пробовала.
— А я могу. Я все за него могу, вот только погоны он носит сам. Тут уж извините. А что касается бумаг, то они пойдут в штаб дивизии, и он обязан подписать их лично.
— Тогда я, пожалуй, позвоню в клуб, — сказала она, — Как вы думаете? Ведь он там.
— Зашел пропустить пару рюмок.
— Раз вам так нужно, я охотно позвоню.
— Да черт с ним. Не люблю отрывать людей от бутылки. Я бы и сам сейчас выпил. С превеликим удовольствием.
— Но ведь дело прежде всего.
— Да и, честно говоря, вряд ли вы его там застанете. У меня есть подозрение, что они с подполковником Делбертом уехали в город. — И Тербер улыбнулся ей.
Карен Хомс не ответила. Она смотрела на него без улыбки, с холодным задумчивым лицом, будто не замечала, что он все еще здесь.
— Вы не хотите предложить мне войти? — спросил он.
— Да, конечно, сержант. Входите.
Она сдвинулась с места, медленно, словно суставы у нее заржавели, и отступила ровно на шаг, пропуская его в кухню.
— Что будете пить?
— Мне все равно. Что угодно.
— А вам и не хочется пить, — сказала она. — Не нужна вам никакая выпивка, вам другое нужно. Вот это. — Опустив голову, она посмотрела на собственное тело и медленно развела руки в стороны, как кающийся перед алтарем. — Вот что вам нужно. Верно? Вы все этого хотите. Ничего другого вам и не надо.
Тербер почувствовал, как страх холодком побежал у него по спине. Что это еще за фокусы, Милтон?
— Да, — сказал он. — Я действительно этого хочу. Но и выпить не откажусь.
— Пожалуйста. Но я за вами ухаживать не собираюсь. Если хотите, можете разбавить содовой, или пейте так. — Она села на стул возле выкрашенного эмалевой краской кухонного стола и смотрела на Тербера.
— Лучше не разбавлять, — сказал он.
— Бутылка там, — она показала на буфет. — Возьмите сами. Я для вас доставать не буду. — Она положила ладонь на прохладную гладкую поверхность стола. — Если вам так хочется, сержант, — пожалуйста, только делайте все сами.
Тербер бросил бумаги на стол и достал из буфета бутылку. Подожди, голубка, подумал он, еще посмотрим, кто кого.
— Вам тоже налить? — спросил он. — Вы сидите, сидите! Еще успеете мне помочь.
— Я, пожалуй, не буду, — сказала она. Потом передумала: — Нет, все же выпью. Так, наверно, мне потом будет проще, как вы думаете?
— Да, — согласился он. — Наверно.
На мойке стояли стаканы, он взял два и наполнил их до половины, думая о том, какая она все-таки странная.
— Держите, — он протянул ей стакан. — За то, чтобы покончить с девственностью!
— За это я выпью. — Она поднесла стакан к губам, глотнула, поморщилась и поставила стакан на стол. — Вы, знаете ли, очень рискуете. Неужели вы в самом деле думаете, это того стоит? А если вдруг придет Дейне? Я-то, сами понимаете, не боюсь. Поверят мне, а не какому-то там сержанту. Закричу: «Насилуют!» — и вы сядете на двадцать лет в Ливенуорт.
— Он не придет, — усмехнулся Тербер, подливая ей. — Я знаю, куда он поехал. Он, наверное, вообще не вернется до утра. Да и потом, — он поднял глаза от своего стакана, куда тоже подлил виски, — в Ливенуорте сидят два моих приятеля, так что скучно мне не будет.
— А за что их посадили? — спросила она, выпила залпом и снова поморщилась.
— Их застукали в машине с женой одного полковника. Япошка застукал — знаете, из этих выкормышей Макартура.
— Обоих?
Он кивнул.
— Да. С одной и той же дамой. Они заявили, что она сама, их пригласила, но им все равно влепили по двадцатке. А япошка был у того полковника денщиком. Но поговаривали, он заложил их из ревности.
Карен Хомс снисходительно улыбнулась, но не засмеялась.
— У вас злой язык, сержант. — Она поставила пустой стакан на стол, откинулась на спинку стула и вытянула ноги. — Между прочим, моя горничная может прийти с минуту на минуту.
Тербер отрицательно покачал головой. Первая робость прошла, и сейчас он мысленно видел, как она лежит в постели и манит его к себе.
— Не придет, — сказал он. — У нее четверг выходной. Сегодня четверг.
— Вы всегда так тщательно все продумываете?
— Стараюсь. Мне ошибаться нельзя.
Она взяла со стола бумаги.
— А теперь, наверно, их можно выбросить? Эти бумажки никому не нужны, я права?
— Ничего подобного. Это самые настоящие служебные письма. Неужели вы думаете, я принес бы какую-нибудь ерунду? Чтобы потом Хомс увидел? Чтобы вы на суде предъявили их как улику против меня? Кстати, можете звать меня просто Милт, раз уж мы с вами так хорошо познакомились.
