– Очень гордится своими патлами, – с привычным и потому почти равнодушным ехидством заметила Морин. – А еще она у нас образованная. Говорит, колледж кончила. Роман пишет. Что-то вроде «Моя жизнь в борделе».
– Серьезно? – Пруит улыбнулся.
– Вполне. А вон там, – она показала на трех толстух, жующих резинку, – это Пеструха, Звездочка и Рыжуха.
Пруит громко расхохотался:
– С тобой не соскучишься.
Морин пристально посмотрела на него смеющимися глазами.
– Если они пообещают бросить жевать, я с получки куплю им шахматы. Во второй гостиной у нас еще пять-шесть девочек. Если хочешь, познакомлю. Только, думаю, они там уже заснули.
– Не надо их будить.
– Как вы любезны, дорогой. Это так мило с вашей стороны. Право, я благодарна.
– Ну что вы.
– Ладно, хватит, – решительно сказала она. – Тебе кто-нибудь понравился или нет? Я не собираюсь сидеть с тобой всю ночь.
– Мне все понравились. Особенно Пеструха, Звездочка и Рыжуха, – сказал он, повернувшись и снова глядя через комнату на Лорен.
– Принцесса-то смазливенькая, а?
– Ничего.
– Другими словами, сойдет, – сказала Морин. – На крайний случай. С большой голодухи.
– Вот именно.
Морин резко поднялась и разгладила на себе платье.
– Увы, дорогой, я вынуждена вас покинуть. – Она жеманно сложила губы бантиком. – Я вижу, мои услуги вам не понадобятся. Насколько я понимаю, мне недостает девственной чистоты. А мужчины, как известно, ценят это в шлюхах больше всего.
– Похоже, ее здесь не любят, – заметил Пруит. – Почему?
– Считай, что из профессиональной зависти. Как это назвать точнее, не знаю. Ну ладно. Мне, право же, безумно досадно, но, умоляю, позвольте вас покинуть. С вами так приятно беседовать, но у меня еще масса дел. Минерва, я слышу, открывает кому-то дверь, а, как говорит мамочка Кипфер, сначала дело, а лишь потом удовольствие.
– В таком случае не смею вас более задерживать. – Пруит улыбнулся. Довольно равнодушно, потому что все это уже перестало его забавлять, но улыбка была искренней, девушка нравилась ему, и он не собирался ее обижать, просто хотел от нее избавиться.
Она ослепительно улыбнулась ему в ответ понимающей улыбкой и, покачивая костлявыми бедрами, направилась через гостиную к двери. На своих шпильках она шла, точно мальчишка на ходулях: спина сгорблена, высоко поднятые плечи неуверенно и резко выдвигаются вперед, то правое, то левое. И, глядя на нее, он ощутил глубокую, великую грусть неизбежности, сродни той, что звучит в «вечерней зоре». Но когда он перевел взгляд на сидевшую в спокойном ожидании Лорен, сквозь эту грусть пробилось другое чувство; более настойчивое и более понятное, оно вновь подступило к горлу плотным комком, и сердце билось так, что его толчки отдавались даже в глазах, – теперь ничто его не удерживало, и он мог вернуться к ней.
Он уже поднялся с кресла, когда в прихожей, за коридором, где таяли, удаляясь, голова и плечи Морин, глухо бухнула входная дверь, лязгнул засов, и почти тотчас ликующе зазвенел голос с сочным бруклинским акцентом – голос рядового Анджело Маджио.
– Вот это встреча! – раскатился его высокий тонкий необычного тембра дискант. – Кого я вижу! Это же мой старый друг, соотечественник, товарищ по оружию и начальник столовой сержант Старк! Ну и дела! Зуб даю, ты не ждал, что я сегодня тоже сюда закачусь. Признавайся! – с торжеством укорял голос. – А где мой кореш Пруит?
– Откуда ты раздобыл деньги? – спросил голос Старка.
– А, ерунда, – чувствовалось, что Маджио ухмыляется. – Проще простого. Ради друга человек пойдет на все.
Обнявшись, они нетвердыми шагами вошли в коридор и двинулись в гостиную мимо Морин. Маджио ущипнул ее за зад: «Привет, любовь моя!», а Морин, захохотав, дернула его за ухо и крикнула: «Анджело! Мой Ромео!» Маджио снял руку с шеи Старка и вежливо всем поклонился; Пруит увидел, что из холла итальянцу лучезарно улыбается миссис Кипфер. Старк немедленно подтянулся, и они вдвоем вошли в гостиную. Анджело радостно махал всем, кто попадался ему на глаза, – герой, воротившийся в отчий дом с победой.
– Матерь божья, – с пьяным умилением пробормотал Маджио, обнимая Пруита свободной рукой. – Что это у нас тут, вечер встречи? Прямо как сбор выпускников Нью-йоркского университета. Одни евреи, итальяшки и поляки.
Он притянул к себе Старка и Пруита и зашептал:
– Ребята, а я пьяный. С полдвенадцатого глушу коктейли с шампанским. Пьяный в сосиску. И очень всем доволен! Только мамочке Кипфер ни гугу, а то она меня отсюда выставит. И про виски ей тоже ни слова. Бутылек я за ремень заткнул. Под этой гавайской рубашечкой не видно.
Он выпрямился, огляделся по сторонам и помахал Сандре:
– Отличная штука эти гавайские рубашонки, да, моя птичка? Свободные, просторные, насквозь продуваются, Очень они мне нравятся. А тебе?
Сандра сморщила вздернутый носик и засмеялась:
– Я их обожаю, Анджело!
Сидевшие возле нее матросы уставились на Анджело с кислыми рожами.
Маджио снова притянул к себе Пруита и Старка.
