Пит Карелсен сидел на койке и с горестно ввалившимися щеками разглядывал полный комплект оскаленных зубов, лежащий у него на ладони. Когда вошел Тербер, Пит быстро положил зубы на стол.
– Что это у тебя с рукой? – с любопытством спросил он. – Опять дрался?
– А что это у тебя с зубами? – пренебрежительно парировал Тербер. – Опять ходил в столовку?
– Ну и пожалуйста, – оскорбился Пит. – Можешь издеваться. Я просто спросил, что у тебя с рукой.
– Ну и пожалуйста, – сказал Тербер. – Можешь обижаться. Я просто спросил, что у тебя с твоими идиотскими зубами, – и, разглядывая в зеркале свое ненавистное лицо, начал расстегивать пуговицы плотной форменной рубашки и со злостью вытягивать ее из брюк.
– Только бы насмешки строить, – оказал Пит. – Только бы кого-нибудь обидеть. Я же просто так спросил, по-дружески. А ты обязательно должен оскорбить человека. Обязательно должен подпустить шпильку.
Тербер ничего не ответил. Продолжая смотреть в зеркало, расстегнул пуговицы до конца, снял рубашку и бросил на койку. Потом молча расстегнул ремень.
– Ты чего этот – мирно спросил Пит. – В город, что ли, собрался?
– Нет. К Цою. Потому и переодеваюсь в гражданское.
– Ладно, иди к черту!
– Я не к черту, а к Цою. И напьюсь там, как черт.
– Я и сам насчет того же подумываю. Сегодня меня чего-то в город не тянет. Знаешь, – Пит воровато покосился на лежащие на столе зубы, – если разобраться, в городе каждый раз одно и то же, те же кабаки, те же бабы. А потом только голова трещит, и больше ничего. Мне это уже надоело, – он снова покосился на зубы. – Моложе я от этого не стану, так что мне теперь все равно. Могу вообще туда не ездить. Я бы лучше к Цою пошел.
– Вот и хорошо. – Тербер отвернулся от зеркала, взял с койки рубашку, снова надел ее и начал застегивать пуговицы. – Пошли. Ну? Чего расселся?
– Что, к Цою? Ты серьезно?
– Конечно. Почему бы нет! Сам же сказал, на черта ехать в город.
– Я думал, ты меня разыгрываешь. – Улыбаясь проваленным ртом, Пит встал, взял со стола зубы и злобно посмотрел на них. – Ха! – хмыкнул он и положил зубы на место. – Ну вас к черту! Пошли, Милт.
Они прошли через пустую спальню отделения, Тербер на ходу расстегнул брюки, заправил рубашку, снова застегнулся и начал завязывать галстук, Пит шагал рядом и радостно, со свежими силами трещал без умолку.
– Возьмем целый ящик баночного. Посидим сегодня лучше на кухне, а? Я в получку не люблю сидеть в общем зале, там все эти молокососы орут как резаные. Или, может, возьмем разливного. Кувшинчика четыре, а то и пять. Сядем во дворе, на травке, как ты думаешь?
Они подошли к лестнице.
– А когда напьемся, – продолжал Пит, – когда накачаемся, как доктор прописал, можно будет съездить в Вахиаву. К Мамаше Сью. На часок, а? Потом сразу назад. И продолжим. Подожди-ка, – неожиданно сказал он. – Я все-таки схожу за зубами.
Тербер молча остановился и достал сигарету. Закурив, он прислонился к перилам галереи, скрестил ноги, сложил руки на груди и внезапно превратился в статую, замершую в вечной, гранитной неподвижности, голова и плечи черным, вырезанным из бумаги силуэтом застыли на фоне сгущавшихся за москитной сеткой сумерек. Так он и стоял, как в столбняке, отрешенный от всего вокруг.
Когда Пит вернулся, Тербер, не двигаясь, заговорил, и только прыгающая красная точка сигареты подтверждала, что он живой и дышит.
– Твоя беда в том. Пит, – зло сказал голос, казалось, принадлежащий не ему, а сигарете, – что ты не видишь дальше своего толстого носа. Ты суетишься по мелочам, чтобы не думать. Вообразил, что какая-нибудь шлюха увидит тебя при свете, и уже суетишься: надевать тебе эти вонючие зубы или не надевать. В точности как дамочки в приходе моего братца: красить им глаза перед исповедью или не красить? Мир, можно сказать, летит в тартарары, а тебе главное – пришпандорить свои вонючие зубы! Шел бы ты лучше в церковь, взял бы падре за ручку и молился бы за упокой своей души. Тебе самое время. Никто от этого не уйдет, и ты тоже не бессмертный.
Пит прилаживал зубы, но, пораженный неожиданной свирепостью нападения, оцепенел и, забыв вынуть руки из открытого рта, ошеломленно глядел на плоскую жестяную статую.
– Это из-за тебя в Германии так обнаглели нацисты, – вещал голос, не принадлежащий Терберу. – Это из-за тебя у нас в Америке когда-нибудь будет фашизм. Только сначала мы влезем в войну, и все опять будут загребать жар нашими руками, чтобы выиграть войну, которую начала Англия. А вы тут с Маззиоли и всей вашей славной компанией бумагомарателей сидите и рассуждаете. О чем? А вам все равно о чем, вам лишь бы поговорить! Собирались бы по вторникам, организовали бы литературный клуб, как дамочки в приходе моего братца… Интеллигенция вшивая!
И неподвижно застывшая в статуе жизнь перешла в стремительную мертвенность бега, ноги Тербера мелькали по ступенькам, как ноги боксера, прыгающего через скакалку.
– Ну, где ты там, болван? – заорал Тербер снизу. – Чего ты стоишь?
