Блум лежал на спине поперек кровати в той подчеркнуто безжизненной позе, которую принимают тела мертвецов. Вся верхняя часть черепа была снесена, винтовка валялась на полу, белая, как тесто, голая нога нелепо свисала с койки. На потолке вокруг пробитого пулей отверстия было большое кровавое пятно и комки какой-то слизистой массы. Лицо было по-прежнему лицом Блума, только казалось, что все кости изнутри вынуты, и оно напоминало одну из тех высушенных голов, что выставлены на витрине магазина экзотических редкостей в центре Гонолулу на Хоутел-стрит.
– Господи! – ахнул Никколо Лива, зажал рот рукой, выскочил в другую дверь и понесся к уборной.
Больше никто ничего не сказал. Несколько человек протолкнулись сквозь разбухающую в коридоре толпу назад на галерею и побежали туда же, куда Лива. Остальные просто стояли, и случившееся медленно доходило до них; они были похожи на растерянных слесарей, по ошибке ворвавшихся с инструментами не в тот туалет.
Пятница Кларк смотрел на то, что осталось от человека, который совсем недавно держал его за грудки, и сам не понимал, почему его не тошнит. Это его удивляло. Уж если кому и должно было стать плохо, так это ему. Он даже испытывал некоторую гордость, что его не тошнит.
– Ладно, – наконец сказал Цербер странным, придушенным голосом. – Выходите все отсюда. Ничего тут не сделаешь. Идите работайте.
Когда никто не сдвинулся с места и ничего не ответил, он свирепо и чуть ли не с радостью накинулся на них.
– Не слышали, что я сказал? – заорал он. – Вон отсюда! Посмотрели, и хватит. Налюбовались. А ну катитесь к чертовой матери! И чтоб никто здесь ничего не трогал. Сейчас вызовем с гауптвахты дежурного офицера, а до тех пор ничего не трогать!
Толпа неохотно колыхнулась, но все остались там, где стояли. В глазах у всех застыло одинаковое выражение гневного возмущения и бессильной злобы. Они злились не на Цербера, а на Блума. У них был такой вид, будто они только что отдали человеку в жаркий день свой последний стакан холодного пива, а им вместо благодарности выплеснули это пиво в лицо.
– Не имел он права. Кто ему дал такое право? – глухо и невнятно пробормотал кто-то.
– Хоть бы не здесь, тут ведь люди спят, – добавил Другой.
Казалось, не стой Цербер у них на дороге, они сейчас навалились бы скопом на Блума – мертвый, не мертвый, один черт! – и измолотили бы его кулаками потому, что он напомнил им о том, что они всю жизнь стараются забыть.
– Для этого все-таки нужна большая смелость, – сказал Пятница, смутно сознавая, что должен им хоть что-то сказать. – Чтобы такое сделать, надо быть очень смелым. Сам бы я никогда…
– Хватит, – резко перебил Цербер. От с трудом сдерживаемого бешенства голос его звучал хрипло. – Хотите здесь торчать, не стойте без дела. Сходите кто-нибудь вдвоем в кладовку, принесите ведра, швабры и стремянку. Один человек пусть поднимется на крышу, надо посмотреть, дырка насквозь или нет. Если насквозь, возьмите у Ливы бумагу и битум и заделайте.
Толпа отозвалась протестующим ропотом, люди вдруг начали расходиться, двинулись к лестнице.
– Какой-то дурак застрелился, а я потом за ним убирай? – сказал кто-то. – Всю жизнь мечтал!
– Сам напакостил, пусть сам за собой и убирает, – сказал другой.
Все нервно засмеялись.
– А ну вернитесь, – коротко приказал Цербер. – Марш за швабрами! Перекур кончился.
Толпа мгновенно улетучилась, и в ту минуту, когда в спальне остались только Цербер и Пятница, из уборной вернулся побледневший Лива.
– Черт, ну и картинка. А мне здесь сегодня спать. – Лива посмотрел на потолок. – Я же ему два часа назад выдавал новые ботинки, – растерянно сказал он.
– Как вы думаете, почему он это? – спросил Пятница. Ему отчего-то было немного стыдно, как случалось в детстве, когда дети младше его делали в штаны.
– А я откуда знаю? – рявкнул Цербер. – В этой вонючей роте самому иногда застрелиться хочется. Никколо, – он повернулся к Ливе, – сейчас придет дежурный офицер, а ты потом пригони солдат и заставь все убрать.
– Давай я уберу, – предложил Пятница. – Мне не противно.
– Здесь одному не справиться, – мрачно сказал Цербер. – Ты иди с Ливой.
– Ясно, старшой, – восхищенно отозвался Пятница. – Не понимаю, почему он это сделал, – задумчиво сказал он Ливе, когда они вышли на лестницу. – У него же было все, что человеку надо. И чемпион, и капрал, и без пяти минут сержант! Не понимаю, что это он вдруг?
– Заткнись ты, честное слово! – зло сказал Лива.
– Для этого нужно быть очень смелым. – Пятница чувствовал, что обязан объяснить Ливе, он смутно догадывался, что в Блуме было нечто такое, о чем он обязан сказать. – Сам бы я никогда не решился.
Вот узнает об этом старичок Пру, тогда поговорим, думал он.
