– Ничего. Но я говорил не про моральное право, а про физическое, про самоубийство как таковое, как возможность. Никакие законы, никакие ограничения, никакие заповеди не могут лишить человека конкретного физического права убить себя, если ему захочется. Но ты как католик, вернее, как человек, исповедующий религию, не важно, католичество это или что другое, сразу же подменил физическое право моральным.
– Нет, ты скажи, самоубийство можно оправдать? – уперся Анджело. – Или нельзя?
– Как посмотреть. Вот, например, ранние христианские мученики – по-твоему, их можно назвать самоубийцами?
– Нет.
– Конечно, нет. Ты так говоришь, потому что ты католик. Но ведь они могли бы и не выходить на арену Колизея, где их ждала верная смерть, так ведь?
Анджело нахмурился.
– Могли и не выходить. Но так было надо. А кроме того, они не сами себя убивали. Их убивали другие.
– Но они же знали, на что идут. Они принимали смерть по своей воле. Не так?
– Да, но…
– А разве это не самоубийство?
– В общем, в какой-то степени. – Анджело снова нахмурился. – Но у них была на то причина.
– Конечно. Причина была. Они либо были слишком горды, чтобы пойти на попятную, либо рассчитывали заполучить местечко в раю. Думаешь, Блум застрелился только потому, что ему было интересно, что он в этот миг почувствует? Да и какая разница, кто именно спустил курок?
Анджело наморщил лоб:
– Наверно, никакой. Ты все это так вывернул.
– Ну и неужели ты скажешь, что христианские мученики поступали неправильно?
– Конечно, не скажу.
– Тогда получается, что все зависит от обстоятельств – оправданно самоубийство или нет.
– Но христианские мученики были не такие, как Блум. И не такие, как я.
– Разница только в том, что они шли на смерть не в одиночку, а толпами и во имя некоего высшего идеала. А Блум убил себя по сугубо личным причинам, о которых никто никогда не узнает. И ты не можешь говорить, правильно это или неправильно, пока не знаешь, что это за причины. Так что ты поставил вопрос неверно. – Высокий мягко улыбнулся. – Тебе нужно было спросить, действительно ли самоубийство безнравственно.
– Да, точно, – сказал Анджело. – Я это и хотел спросить. Так как, безнравственно?
– Конечно. – Высокий усмехнулся. – Все знают, что безнравственно. Римляне считали, что христианские мученики поступают трусливо и безнравственно. Никто не сомневается, что самоубийство, а тем более массовое, безнравственно. Так утверждает мораль любого человеческого общества. Даже в Японии самоубийство оправдывают, только если человек попал в немилость у правительства. Во всех остальных случаях оно, как и у нас, считается безнравственным. Долго ли продержалось бы любое общественное устройство, если бы при каждом экономическом кризисе безработные маршировали толпами через Вашингтон и Лондон и совершали самоубийства на газоне перед Капитолием? Пара таких маршей – и от рынка рабочей силы ничего бы не осталось.
– Ну, это уж слишком, – сказал Анджело. – Это же просто безумие.
– Конечно, – улыбнулся высокий. – Но пойми, гражданин, именно так и поступали христианские мученики.
– Да, верно, – задумчиво согласился Анджело. – Но тогда было другое время.
– Ты хочешь сказать, людям тогда хотелось жить меньше, чем нам сейчас?
– Наверное. И даже не наверное, а точно. У нас теперь гораздо больше всего такого, ради чего стоит жить.
– Кино. – Высокий говорил очень мягко, почти ласково, но без улыбки. – Автомобили, поезда, автобусы, самолеты, ночные клубы, бары. Спорт, образование, бизнес. Радиоприемники…
– Да, – кивнул Анджело, – правильно. А скоро будет еще и телевидение. У них ничего этого не было.
– Как по-твоему, человек, попавший в нацистский концлагерь, имеет право на самоубийство?
– Еще бы!
– Тогда почему в этом праве отказано служащему любой американской корпорации?
– Но это разные вещи. Его же там не мучают.
