– Ты же знаешь, как я к этому отношусь, – сказала Карен.
– Твое отношение мне давно известно. Зато тебе теперь известно мое.
– Думаешь, я все это ради себя? Дурак! – Карен наконец дала волю злости. – Между прочим, если о нас узнают, я потеряю гораздо меньше, чем ты! Я ведь думаю только о тебе, дурак ты несчастный! Ты соображаешь, что с тобой сделают, если будет скандал? Если тебя, сержантишку, застукают с женой офицера? И не просто офицера,
– А я говорю, ерунда! – рявкнул Тербер. – Что бы они со мной ни сделали, хуже, чем на войне, мне не будет. Когда знаешь, что завтра – война, начинаешь понимать: жить нужно сегодняшним днем. Побыла бы ты, как я, в Китае, тогда бы тоже поняла.
– Возможно, – ледяным тоном сказала Карен. – Но позволь тебя спросить: это и есть та глубокая философская концепция, из-за которой ты не подал заявление на курсы, хотя уверял меня, что все давно сделал?
Он так здорово гнул свою линию, так хорошо распалил себя, он уже почти доказал ей, что прав. Но тут осекся.
Пауза затянулась.
Карен в ожидании ответа не сводила с него холодного, жесткого взгляда, который так восхищал его, когда был адресован Хомсу, но сейчас не восхищал совсем.
– Да, – глухо ответил он. – Из-за нее.
– Тогда я не понимаю, – решительно сказала она, – как можно рассчитывать, что я пойду на риск и буду подставлять себя под угрозу ради нескольких вечеров в постели только потому, что тебе не совладать со своими чисто животными инстинктами. И вот что я тебе еще скажу, друг мой. – Она произнесла это, четко выговаривая каждое слово, как опытная медсестра, успокаивающая больного. – Мужчине легко говорить, что нужно жить сегодняшним днем. Мужчине это куда легче, чем женщине. Потому что каждый раз, когда мужчина наслаждается сегодняшним днем, женщина может попасться и потом ходить с животом. Слава богу, мне хоть об этом не надо беспокоиться. Но это далеко не единственный риск. Что, интересно, я буду делать, когда муж выставит меня из дома, а любовник, вместо того чтобы обо мне заботиться, бросит меня? А я при этом без специальности, без профессии, умею быть только женой и если могу хоть чего-то добиться, то только за широкой спиной какого-нибудь дурака, которому сама же должна все подсказывать. Наверное, это ты и называешь жить сегодняшним днем? И мы должны, когда тебе хочется, плюхаться в постель – а насколько я понимаю, тебе этого хочется все время, – что же до остального, то и твое офицерское звание, и наша женитьба, пусть все решается само собой. Или, наверное, было бы даже лучше и удобнее все эти планы незаметно похоронить. Так, что ли?
– Я это сделал, вернее, не сделал, потому что не хотел, чтобы что-то мешало нам встречаться. Курсы нам бы все поломали, – глухо и подавленно, сказал он. – Только поэтому.
– А зачем ты врал? Почему не сказал мне правду?
– Потому что знал, что ты именно так к этому и отнесешься.
– Если бы ты повел себя честно, я могла бы отнестись иначе. Тебе это не пришло в голову?
– Нет, иначе бы ты не отнеслась, – сказал Тербер.
– А ты вместо этого, – Карен торжествовала: пусть хорохорится, сейчас он у нее в руках, – ты уже сейчас ведешь себя, как муж, который уверен, что дурочке жене совсем необязательно знать всю правду, и рассказывает ей ровно столько, сколько считает нужным. Но при этом ты мне даже еще не муж. Тебе не кажется, что с твоей стороны это немного преждевременно, чтобы не сказать самонадеянно?
– А то, что ты меня чихвостишь, как заправская лучшая половина, это с твоей стороны не самонадеянно? – подстегнутый ее язвительностью, вспыхнул Тербер, как бумажка под точно нацеленной лупой.
– Что ж, теперь тебе, вероятно, не придется терпеть это долго, – угрожающе пообещала она.
– А тебе не придется терпеть мужские прихоти.
– И они поженились и были несчастливы всю жизнь, – улыбнулась Карен.
– Вот именно. – Тербер криво улыбнулся в ответ, ощущая, как разбуженное этой женщиной чувство вины опутывает его цепкими щупальцами.
– И зря ты напускаешь на себя такой виноватый вид, – презрительно бросила Карен.
– Это кто напускает виноватый вид?
– По крайней мере теперь ты не сможешь говорить, что не подаешь заявление только потому, что не хочешь жертвовать нашими встречами, – жестоко сказала она.
– Да подам я его, подам! – Он снова был уязвлен. Как это у них получается: и так ужалит, и этак, и с одного бока, и с другого, и каждый раз все больнее? Невероятно. Даже высшая раса, мужчины, и то так не могут.
