Отныне и вовек полностью

– Вот что, Доум, – сказал Тербер официальным голосом и набрал в легкие воздуха. Он помнил, что новый писарь Розенбери сидит у картотеки и все слышит. – Я не знаю, чем набита твоя дурацкая башка, но ты не ребенок и служишь в армии давно, должен понимать: если солдат ушел в самоволку, писать в сводке, что он присутствует, нельзя. Такие номера не проходят. Даже в авиации. Всплывет обязательно. Я за свою жизнь перебывал в разных ротах, бывал и в таких, где порядка ни на грош. Но чтобы человек за две недели развалил все до основания, это я вижу впервые. Не знаю уж, как ты на строевой, может, там ты такой орел, что впору в генералы произвести, но как временно исполняющий обязанности первого сержанта ты – дерьмо. Тебе за это даже РПК много. Ты – ноль! За две недели столько навалял, что мне теперь и за два месяца не разгрести.

Он замолчал, переводя дыхание, и посмотрел на Лысого, продолжавшего невозмутимо стоять в дверях. Надо бы добавить еще что-нибудь этакое, покрепче, подумал Тербер, а то жидковато.

– Одно тебе могу сказать: сколько служу в армии, такого раздолбая на месте старшины не видел ни разу, – заключил он. Нет, не прозвучало, слабо.

Доум молчал.

– Ладно. Чего стоишь? Проваливай. Можешь до обеда гулять, все равно от тебя толку как от козла молока.

– Спасибо, старшой, – сказал Лысый.

– Катись к черту, – огрызнулся Тербер, сердито глядя ему вслед. Задев широченными плечами за оба косяка и почти коснувшись головой притолоки, Доум вышел из канцелярии. Лысый Доум, муж толстой, неряшливой, сварливой филиппинки, отец целого выводка сопливой темнокожей ребятни, тренер одной из худших за всю историю полка боксерской команды, сержант строевой службы в одной из самых завалящих рот. Старый солдат с восемнадцатилетним армейским стажем и с жирным брюхом от выпитого за восемнадцать лет пива, солдат, обреченный из-за своей темнокожей семьи до конца жизни служить только за границей. Человек, который, старательно проводя предписанную Динамитом профилактику, возглавил жестокую травлю Пруита и который сейчас так же старательно пытается его прикрыть, когда тот совершил убийство и не возвращается из самоволки. Себе-то Доум, вероятно, объясняет это какой-нибудь сентиментальной ерундой вроде того, что, мол, в роту после призыва поднавалило много новеньких, того и гляди, начнут верховодить, а стало быть, мы, «старики», должны быть заодно. И, глядя, как он выходит, Тербер словно воочию увидел опутавшую всю роту разветвленную сеть молчаливого заговора – ничего в открытую, ничего вслух, все вдруг точно ослепли, никто ничего не видит и не знает, и бороться против этого все равно что биться головой о стенку.

Если, конечно, ты хочешь бороться, сказал он себе. А ты не хочешь. Тюрьма нравится тебе не больше, чем им. Тюрьма никому не нравится – кроме тех, кто там служит.

Что ж, подумал он, значит, он все-таки решился. Терпел, терпел, а потом – раз! – и готово. Ты же сразу понял, что он этим кончит.

– Розенбери! – заорал он.

– Да, сэр, – спокойно ответил Розенбери, все так же неслышно работавший с картотекой.

Спокойный он парнишка, этот Розенбери, очень спокойный. Пожалуй, потому он и взял его на место Маззиоли, когда того перевели в штаб полка. Выбирал себе нового писаря всю последнюю неделю перед отпуском.

– Розенбери, пойдешь сейчас в полк, заберешь там сегодняшний мусор и, пока я тут разгребаю дерьмо после Доума, разнесешь все эти никому не нужные указики и циркуляры по карточкам.

– Я уже там был, сэр, – спокойно сказал Розенбери. – Сейчас все расписываю.

– Тогда ползи в кадры. Скажешь Маззиоли, что мне нужно личное дело Айка Галовича. Давай катись отсюда, чтобы твоя морда мне тут не отсвечивала.

– Есть, сэр.

– И раз уж там будешь, принеси заодно дела всех, кого за мое отсутствие повысили или понизили.

– Личное дело Пруита вам тоже принести?

– Личное дело Пруита засунь себе в задницу! – прорычал Тербер. – Если бы оно мне было нужно, я бы тебе сказал, болван недоделанный! Ты теперь солдат, Розенбери, забыл? Ты в армии, а не на гражданке!

– Так точно, сэр, – спокойно сказал Розенбери.

– Конечно, ты по призыву и в армии временно… – хитро сманеврировал он.

– Так точно, сэр.

– …но тем не менее ты – солдат! – с торжеством взревел Тербер. – Самый обыкновенный, вонючий, паршивый солдат! Который делает только то, что ему приказывают, а когда не надо, не высовывается и дурацких гражданских вопросов не задает! Дошло?

– Так точно, сэр.

– Тогда валяй, действуй. И я тебе не «сэр»! Так обращаются только к офицерам. Дело Пруита я возьму позже. Когда мне будет нужно. Когда будет настроение и время, понял?

– Так точно, сэр.

– Мне сейчас не до Пруита. Сначала надо с остальным дерьмом разобраться, – пояснил он почти нормальным голосом.

– Так точно, сэр, – спокойно отозвался Розенбери, выходя из канцелярии.