— Старк не получит у меня ни капли. Я перед вами к нему зашел. Постоял у двери, послушал — ничего не слышно. В замочную скважину тоже ни черта не видно. Он, по-моему, рубашкой ее завесил, клянусь! Я даже залез на дверную ручку посмотреть сверху, не умер ли он там. Так этот сукин сын, оказывается, окошко над дверью тоже занавесил. Полотенцем. По-моему, это просто хамство, вот что.
— Ты хочешь сказать, он никому не доверяет? — улыбнулся Пруит.
— Вот именно. Можно подумать, кому-то нужно подсматривать в это его окошко!
Он так возмущенно нахмурился, что Лорен тихо фыркнула, а потом не выдержала и громко расхохоталась.
— Ну ладно, — Анджело встал. — Засиделся я у вас, пора и честь знать. Я же понимаю, когда я лишний. Ухожу. Продолжайте ваши игры.
— Да посиди еще, — улыбнулся Пруит. — Куда ты так спешишь?
— Конечно, конечно. Я к тебе тоже всей душой. Лучше оставлю тебе выпить, тогда, может, ты меня простишь. Я в стакан налью. Когда захочешь, тогда и выпьешь.
Побродив по комнате, он нашел на умывальнике стакан и выплеснул из него воду в окно. Струя ударилась о жалюзи и разлетелась брызгами. «Хорошо бы полицейскому на голову», — буркнул Анджело и налил полный стакан виски. Пруит, улыбаясь, наблюдал за ним с нелепым, теплым, почти отцовским чувством и про себя думал, что виски приглушил обычную взрывную живость Анджело, и движения у него сейчас смазанные и тягучие, как при замедленной съемке, и еще думал, что впервые видит маленького курчавого итальянца спокойным.
— Столько хватит?
— Ты что, конечно! Если я все это выпью, от меня никакого проку не будет.
— Тогда я пошел. Пока. Завтра увидимся. Давай с утра махнем все втроем в ресторан поприличнее и шикарно позавтракаем, а уж потом — в Скофилд. Может, закатимся в «Александр Янг»? Там рано открывается и кормят отлично. После ночки в городе хороший завтрак первое дело. Так как, договорились?
— Договорились, — Пруит улыбнулся. — Я утром за тобой зайду.
— Он тебе по душе, да? — сказала Лорен, когда Анджело вышел и закрыл за собой дверь. — Я же вижу.
— Да, — кивнул Пруит. — Потешный парень. Вечно меня смешит. Гляжу на него, смеюсь, а у самого почему-то слезы подступают. Оттого, наверно, и люблю его. Не знаю, может, я ненормальный. У тебя так бывает?
— Бывает. И даже часто.
— Да? Это уже кое-что.
— В Анджело есть что-то трогательное. Я каждый раз чувствую. И в тебе оно, по-моему, тоже есть.
— Во мне?!
— Да. Знаешь, — тихо сказала она, — ты забавный. Очень забавный.
— Ничего себе забавный! Это я-то?
— Да, ты.
— А другие, значит, не забавные?
— Они не такие, как ты. С ними все иначе.
— И на том спасибо. Может, ты меня запомнишь.
— Запомню.
— Правда? И будешь помнить даже завтра?
— Буду. И через неделю буду.
— А через месяц?
— И через месяц.
— Не верю.
— Нет, я буду тебя помнить. Честное слово.
— Ладно, верю. Я-то тебя точно не забуду.
— Почему?
— Потому.
— Нет, серьезно. Почему ты меня не забудешь?
— А потому. Вот почему. — Он сдернул с нее одеяло и посмотрел на распростертое обнаженное тело.
Она повернула к нему голову и улыбнулась:
— Только за это?
— Не только. Ты меня погладила при Анджело. За его — тоже.
— И все?
— Может, не все. Но это немало.
— А то, что мы разговорились? Это вспоминать не будешь?
— Конечно, буду. Обязательно. Но вот это — в первую очередь, — сказал он, продолжая глядеть на нее.
— А наш разговор?
— И разговор не забуду. Когда люди могут говорить друг с другом, это что-то значит.
— Да, для меня это очень важно. — Она ласково улыбнулась ему. Он лежал на боку, оперевшись на локоть, и глядел на нее, она взяла и тоже сдернула с него одеяло. — Ой! Посмотри на себя!
— Да, — сказал он. — Полное неприличие.
— Интересно, с чего это вдруг?
— Ничего не могу с собой поделать. У меня каждый раз так.
— Мы обязаны тебя как-нибудь успокоить.
Он засмеялся, и вдруг они оба начали говорить смешные нежные глупости, как любовники в постели. И все на этот раз было по-другому.
А потом он благодарно потянулся к ее губам.
— Нет, — сказала она. — Не надо. Прошу тебя.
— Но почему?
— Лучше не надо. Ты все испортишь, а я не хочу это портить.
— Хорошо, не буду. Прости.
— Можешь не извиняться. Ничего страшного. Не надо только забывать, где мы и кто я.
— Да к черту это! Мне наплевать.
— А мне — нет. Потому что тогда все будет как всегда. Целоваться ведь лезут все, и пьяницы, и скоты. Как будто каждый хочет доказать, что с ним у тебя не так, как с остальными.
— Да, наверно, в этом все дело, — сказал Пруит. — Наверно, именно это им и надо. Прости.
— Не извиняйся. Мне просто не хочется все портить. Сейчас так хорошо. Лучше подвинься. Дай я встану. Подвинься.
Она встала, отошла к умывальнику и улыбнулась Пруиту из угла.
— Пру, — сказала она. — Малыш Пру. Забавный малыш. Хотел меня поцеловать. Прости, малыш.
— Ничего.
— Нет, ты меня правда прости. Но я не могу. Дело не в тебе. Просто я не могу… здесь. И еще все эти другие… Тебе не понять.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Чтобы понять, надо быть женщиной.
Она тщательно и неторопливо вымыла руки, потом вернулась, легла в постель и выключила свет.
— Поспим немножко?
