— Господи, Пру. — Она повернулась к нему. — Зачем тебе это было надо? Зачем было его убивать? Мы же так хорошо с тобой жили. И вдруг… Зачем ты все испортил?
Он сидел, положив локти на стол, и глядел на свои сжатые кулаки. Но это не был взгляд, замерший в пустоте. Он рассматривал свои кулаки, как рассматривают инструмент, проверяя, годится ли он для работы.
— У меня всегда так. — В голосе его не было ни самодовольства, ни признания своей вины — констатация факта, не более. — За что ни возьмусь, обязательно испорчу. Может быть, у всех мужчин так, — добавил он, вспомнив Джека Мэллоя. — Про всех я, конечно, не знаю. Знаю только, что у меня так всегда. Почему — сам не могу понять.
— Мне иногда кажется, я тебя совершенно не знаю, — сказала она. — Ты для меня иногда полная загадка. Тербер говорил, что у тебя могло бы обойтись даже без тюрьмы. Он говорил, что, если бы ты захотел, тебя бы оправдали по всем статьям.
Пруит резко поднял на нее глаза.
— Он что, снова к тебе заходил? Да? Что ты молчишь?
— Да нет же. Это он давно говорил. Когда пришел сказать, что тебя посадили. Он всего один раз был. А что?
— Ничего. — Пруит успокоился и опять смотрел на свои руки. — Я просто так спросил.
— Неужели ты допускаешь, что он тебя выдаст? Как ты можешь так о нем думать?
— Не знаю. — Он не отрывал взгляда от кулаков. — Честное слово, не знаю. Я в нем никак не разберусь. Может быть, и выдаст.
— Если ты так думаешь, это ужасно.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Иногда мне даже жалко, что я не в тюрьме, — добавил он искренне.
…Анджело Маджио. Джек Мэллой. Банка-Склянка. Фрэнсис Мердок. Кирпич Джексон. Долгие полуночные разговоры, огоньки сигарет в темноте барака. Если сложить те места, где каждый из них побывал, это же вся Америка. Да что там Америка — почти весь мир, черт возьми!..
— В тюрьме все проще. Там тобой командуют те, кого ты ненавидишь, и ты можешь ненавидеть их сколько душе угодно — времени для этого хоть отбавляй, а все вокруг твою ненависть только поддерживают. Делаешь то, что они тебе приказывают, и ненавидишь их, но при этом не волнуешься, что чем-то их заденешь, потому что тебе их все равно никак не задеть.
— Ты, когда вышел, даже не позвонил мне, — сказала Альма. — Ты же целых девять дней не приезжал и даже не звонил.
— Да ведь ради тебя же самой, черт побери! Чтобы тебя ни во что не впутывать!
Она не улыбнулась. Она сейчас относилась к нему скорее как мать к ребенку. С тех пор как он поправился, он не позволял ей относиться к нему так.
— Пру, глупенький ты мой. — Она подошла, обняла его за шею и притянула к себе. — Ну не сердись. Пойдем.
Он встал и пошел за ней.
Она повела его в спальню.
Все как бывало уже много раз, когда они сначала ссорились, а потом мирились и, нежно обнявшись, шли в спальню. Твоя подача — очко тебе, моя подача — очко мне, и так каждый день, до бесконечности. Он не мог забыть, что он больше не солдат. Он вспоминал об этом снова и снова. Не вспоминать удавалось, пожалуй, только когда он читал, подкрепляя достоверность книги хорошей порцией виски.
Альма понимала это. Они оба понимали. Прозрачная стена отстраненности снова разгораживала их, и пробиться через нее можно было, очевидно, только одним способом — разъяриться так, чтобы гнев проломил ее насквозь. Хорошенький способ вернуть близость. Они услышали, как в соседней комнате встала Жоржетта, и вскоре вернулись на кухню. На этот раз ни ей, ни ему не захотелось остаться потом в постели. Они сидели на кухне и пили кофе; сменившая желание опустошенность и гнетущая, неподвластная им тишина заставили их вдруг почувствовать себя очень старыми, и от этого они неожиданно стали друг другу гораздо ближе и роднее, чем даже в минуты страсти, от которой сейчас не осталось ничего.
А потом вошла Жоржетта, лучащаяся дружелюбием, как веселый щенок-переросток, хотя, как и большинство героинь ее книжной коллекции, она была женщина крупная; ее большое тело пряталось сейчас лишь под тонким халатиком в размазанных пятнах пудры, делавших ее, как ни странно, не отталкивающей, а, напротив, очень соблазнительной.
Альма холодно взглянула на Пруита и отвела глаза.
Пруит старался не смотреть на Жоржетту. Даже когда с ней разговаривал, смотрел на Альму, или на плиту, или себе на руки.
Через полчаса Жоржетта, ничего не понимая, обиженно поднялась из-за стола и пошла в свою комнату одеваться. Из дому она ушла раньше обычного. Ей надо пройтись по магазинам, сказала она, и до двух она не управится, поэтому поедет прямо на работу.
Альма тоже ушла рано, сказав, что пообедает в городе.
Когда они ушли, он попытался читать, но сегодняшнее утро разнесло традиционный миф в щепки — роман и так с каждой страницей убеждал все меньше, — и он не сумел целиком погрузиться в книгу. Он просто читал слова. И даже выпив чуть ли не полбутылки, все равно мог только читать слова. Ему не удавалось отвлечься и не вспоминать, что он больше не солдат.
Хорошо, но все-таки,
