Утром я сложила в сетку Борькину старую рубашку, взяла несколько газет и веник. Мне даже хотелось скорее оказаться в вагоне. Уж сегодня-то я все буду делать быстрее и лучше… Во-первых, светло, во-вторых, есть все необходимое для уборки. Я даже могу оторвать от рубашки кусок и дать кому-нибудь. Ну, вот той женщине.
Когда я пришла, она была одна в будке. Кивнула мне молча. Я поспешно достала рубашку и хотела ее разорвать. Но ткань оказалась крепкой. Как я ни старалась — ничего не выходило.
— Зачем дерешь? — спросила женщина.
— Это я вам… Окна протирать.
Она взяла рубашку, осмотрела ее.
— Совсем добрая, только воротник да рукава прохудились. Залатать можно.
— Боря не носит ее. Она мала ему, — немного приврала я.
— Сама носи, — посоветовала женщина. — Для работы хорошо. Теплая.
В будку вошли, и я сунула рубашку в сетку. Стекла протирала газетами, веником заметала мусор. В вагонах было светло, и мне тут нравилось. Но за водой ходить днем хуже. Того и гляди, встретишь кого-нибудь из своих. Один раз увидела Митю и спряталась за угол кубогрейки.
А в другое дежурство лицом к лицу столкнулась с Зиной. Мы обе растерялись, стояли какое-то время молча.
— Моешь? — наконец проговорила Зина и отвернулась.
— Мою…
— Ну, мой, мой, — насмешливо сказала Зина и хотела уйти.
— Зина, — волнуясь, заговорила я. — Скажи, почему ты со мной так? Помнишь, тогда? Ждала меня, я знаю. А потом ушла обратно… к себе…
Она прямо взглянула мне в глаза.
— Правда, я ждала тебя. Я ведь думала, что ты… А ты! — она махнула рукой и снова отвернулась.
Я молчала, опустив голову.
— Что ты так обрадовалась тогда? Как на крыльях вылетела от Зарубина — «В поломойки!»
— Я же думала, что меня в тюрьму…
Зина посмотрела на меня с искренним удивлением.
— В тюрьму? За что? Значит, ты виноватая, что ли?
— Нет, я не сделала ничего плохого…
— Так почему же ты так? В Москве в морду прохвосту дала, не испугалась, а тут… — она снова махнула рукой и ушла, не оглядываясь.
…Лежу с открытыми глазами и смотрю на светлый квадрат на стене. Это отсвет от окна, освещенного снаружи. Как на экране, меняются в нем картины. Вот вижу дядю Леню в купе. Он стоит перед начальником цеха и отрицательно качает головой. Ему очень трудно, но Зарубин уходит с пустой авоськой, масляный сверток, который дядя Леня отчаянно совал мне в руки, остается в корзинке. Вот вижу тихую Наташу, бешено бьющую кулаками в дверь старухи… Возмущенного Борьку… Зину с насмешливыми, осуждающими глазами… И вижу себя в кабинете Зарубина. «Спасибо, Юрий Мартыныч!..»
Как мне только не стыдно!
Если бы можно было начать все сначала. Даже пусть остается, какой была, московская история. Я же действительно не сделала ничего дурного.
Тюрьма! Кто мне хоть слово сказал про тюрьму? Ведь я же сама ее выдумала, потому что трусиха, трусиха! Спасибо, Юрий Мартыныч, что не в тюрьму, а в поломойки, в штрафницы… Фу!
Зина стояла тогда в коридоре и прислушивалась. Она была уверена, что я буду отстаивать себя, раз не виновата. А я чуть не шепотом: «Спасибо, Юрий Мартыныч!» И вылетела радостная!
Вот с этого бы места, когда Зина проводила меня дружеским взглядом, когда я вошла в кабинет, вот с этого бы места — все снова. Ведь даже начальник удивился!
Это все потому, что я не умею быстро анализировать. Помогала Тамарке выкидывать картошку, как овечка, без всякого сопротивления пошла из вагона за этим подлецом…
Старухе рассказала все про Наташу!
И вообще эгоистка: «Надо разыскать Марусю… Надо разыскать Марусю…» А когда хватилась, позвонила в резерв, оказалось, Маруся уехала в Москву, в рейс. Конечно, прошло столько дней. Она уже скоро обратно приедет.
С горечью думаю я и о том, почему все так плохо относятся к поездным? Не любят их и даже презирают. Разве это не нужная работа? Разве не заслуживают уважения дядя Федя, дядя Леня, Маруся! Или, например, Клава…
Это все потому, что есть такие, как Тамарка, как штрафница, которая моет со мной вагоны… Из-за них обо всех теперь думают плохо…
Я не слышала, когда Борька ушел на работу, потому что под утро заснула.
На обед он пришел домой.
— Знаю теперь вашего Митю, — сказал мне.
— Где ты его видел?
— Он приходил в редакцию.
— Зачем?
— Ну, — пожал плечами Борис, — дела всякие…
— Хороший парень, правда?
— Класс! — поднял Борька вверх большой палец и, подумав, добавил: — Рабочий класс!
Возле городской мельницы неистово чирикают воробьи. Со всех концов стайками слетаются они к машинам, из которых выгружают зерно, взлетают в кузове, хозяйничают там деловито. И такой ликующий шум стоит над всем этим, что прохожие останавливаются посмотреть на веселую кутерьму.
Я тоже остановилась. У меня есть время. До приезда Маруси целых полчаса.
Какие они храбрые, эти маленькие воробьишки. Совсем не боятся людей. Знают, что их не обидят. Грузчики взваливают на спину мешки и, прежде чем шагнуть, смотрят под ноги — не придавить бы нечаянно. Воробьи чуть отскакивают в сторону и мгновенно слетаются снова, чтоб продолжать поиски. На дворе февраль, а они звенят, как в апреле.
