Робко скользнуло:
«Для выражения твоих мыслей типов не надо…»
Нерешительно тронулась малая радость не радость, а что-то бледно похожее на неё.
Типов не получилось…
А типов не надо…
Вот так…
Хорошо…
И следом как-то нехотя появилось:
«Типы в сторону увели бы тебя от целей твоих…»
Что за чушь?..
Однако скорбь понемногу стала стихать. Чуть слышно шевельнулась надежда. Странная цепочка наметилась в оживавшем мозгу: вот, казалось, запутался, сбился с пути, а на самом-то деле прямая дорога… свой, собственный, единственный путь…
Съязвилось:
«Изворотлив… хитер…»
В темной луже плавал желтый распластанный лист, заостренными приподнятыми краями о чем-то моля, точно чья-то ладонь.
Иван Александрович долго рассматривал лист, любуясь неожиданной красотой сочетания желтого с черной водой, слушая размеренный ропот дождя. Он как будто оттаивал, оживал, но горечь постигшей его неудачи продолжала ворчать:
«Идеалы ли, типы ли… Необходим громадный талант, необходим гений несчастного Николая Васильевич, чтобы овладеть хоть тем, хоть другим… До него тебе… не подняться…»
Стыли промокшие ноги. Иван Александрович шевельнул холодевшими пальцами, поднял воротник, понуро двинулся дальше:
«Отпуск, отпуск… отпуск прошел… прошел навсегда…»
Поворотил было к дому, да передумал, возвращаться не стал. Не хотелось видеть постылую рукопись. Лучше промокнуть насквозь под дождем.
Он потоптался на перекрестке аллей, свернул в правую сторону, по дальнему кругу побрел.
«Надо быть гением… или… никем…»
Дождь перестал понемногу. Стало беззвучно, безмолвно. Громче раздавались шаги.
«Лучше уйти… жить одному… совсем одному…»
Вдали показалась чья-то фигура. Завидя её, он шарахнулся в сторону, почти побежал. Сердце остановилось на миг, потом забилось неровно, с глухой нарастающей болью.
«Не всё испытал… так надо и это… как Ермил побежишь… но куда?..»
Он съежился, придержал сердце рукой и сжался в комок, ожидая удара. Было ужасно жалко себя, хотелось себя приласкать.
Куда бежать-то, куда?..
Он подумал, что его жалкий вопрос был вопросом Ильи, беспомощный, слабый вопрос погибавшего, погибшего человека.
И он погибал… Он должен погибнуть… Залежаться, положим, ему не дадут… проглотит цензура… Эти два полюса… две дороги к верной погибели… Свою дорогу он теперь знал…
Именно знал и потому возмутился, вдруг вспомнив, что ещё не погиб, что отпуск не кончен, что у него был роман, стало быть, продолжалась борьба, а если продолжалась борьба, так продолжалась и жизнь.
Он ожесточенно спросил, стиснув зубы, мрачно глядя перед собой:
«А читатель на что?..»
Вопрос был таким неожиданным, что он распрямился, почувствовал слезы, не на глазах, но в груди.
Так и посыпались быстро, путано мысли:
«Может, и не будет никакого читателя… однако если все-таки будет… ведь он… не дурак… дураки как раз не читаю… хотя… критикуют… одни дураки…» У него обнаружился невидимый друг. Этот друг, многоликий и разный, читал «Обыкновенную историю», раскупил все экземпляры, молча требовал переиздания пустыми прилавками, то одну, то другую страницу заучивал наизусть. Его друг ему доверял. Из чего следовало, что он тоже мог довериться другу.
После славной мысли о добром друге начало наконец отпускать. Надежда забрезжила в беспросветной тоске. Иван Александрович стал раздумывать уверенней, тверже, точно в бескрайнем болоте твердую почву искал:
«Герой может быть, конечно, не поло, может быть недосказано многое, может недоставать той или другой стороны – воображеньем своим читатель суме по заданной идее дописать остальное… Только сильнее обозначить идею…»
Он расслышал, как пели после дождя оживавшие птицы, как под поднявшимся ветром задрожали листы. Он встряхнул зонт, сложил его, сунул под мышку и зашагал широко.
«Разве Онегины, Печорины, Бельтовы досказаны до мелочей? Задача автора – господствующие элементы характера, остальное – дело читателя. Может быть, из всех больших и малых талантов один Сервантес умел досказать во всей подробности своего комического героя, зато местами и скучновато читать. Зотов тоже досказывает свои лица чрезвычайно подробно, так Зотова и вовсе не читает никто. Ты же не лезешь… в Сервантесы… в Зотовы не лезешь тем паче…»
Иван Александрович иронически улыбнулся, испытанной логикой подтвердив прекрасную мысль:
«У тебя – свой путь…»
И зашагал в сторону дома, обреченный на что-то свое. Чувство постигшей его неудачи слабело, но всё ещё оставалось и ныло, точно заноза начала загнивать. Он был насуплен и мрачен. Он не верил, что сможет продолжить свой труд, он не собирался его продолжать, однако о чемодане тоже отчего-то не думал, даже забыл. Хотелось проверить себя, насколько был прав, так решительно изничтожая роман. Пошевеливалась извечная мысль, что ещё возможно что-то поправить, что-то переписать…
Он вошел, чтобы тотчас взяться за рукопись, однако Луиза с особенным тщанием в его комнате раскладывала белье.
