— Я люблю тебя. — Продолжал Штайнер. — Иди сюда ко мне.
Она вновь почувствовала озноб, когда волосы на голове стало шевелить горячее дыхание. Медленно кивнула на слова, которые услышала. Кивнуть… не сложно. Это словно позволение, словно принятие. Совсем не отвержение, но и не радость взаимности.
В больной, испепеленной душе не могло быть детской любви и радости. Но была благодарность. Тихая, скромная, однако, чрезвычайно сильная. Еще было смирение, расслабление. Не сложно позволять себя любить. Быть может, со временем, все наладится. Со временем она встанет на ноги, вновь наденет туфли. Вновь научится чисто и искренне любить без оглядки на прошлое, а пока что можно просто принять. Все равно он приятно пахнет. Все равно горячий, а у нее, как назло, мерзли ноги и руки. Приятно было смотреть, как кто-то любовно растирал холодные пальцы, нежно поглаживал на них ногти и улыбался. Он уже был счастлив оттого, что она пришла в сознание. Он не просил больше.
Но хотел молча. Не мог не хотеть.
— Я сделаю тебе приятно перед сном. — Хрипло, с тяжелой улыбкой вдруг сказал Нейт. — Спать станет легче. Просто приятно, хорошо?
Горячие руки скользили по телу, сжимали, разминали его. Казалось, он мог одной ладонью обхватить её бедро, и большая часть была бы захвачена. Мог легко перевернуть на спину, нависнуть сверху и посмотреть в лицо.
Волосы щекотали кожу, девушка чуть щурилась, когда чувствовала это прикосновение. Неловко смотрела в лиловые глаза, нежные, но безумные. Так почему неловко? Как будто она никогда не знала, что он такой. Не видела, но догадывалась. Её беда носила её на спине. Целовала в висок, что-то шептала на ухо.
Она смахнула ему прядь со лба. Даже если у нее были бы ноги. Были бы силы и друзья, все равно там, в детском доме ей больше всего хотелось читать с ним книжки. Сидеть под одеялом до самого рассвета, и собирать цветастую головоломку. Проходить тесты, разгадывать загадки.
Все равно она бы выбрала его. Несмотря на то что мрачного отщепенца никогда не любили люди.
Она коснулась прохладной ладонью его лица. Горячая щека, гладко выбритая кожа. Он на самом деле многое себе не позволял, например, чтобы Эмма видела даже с легкой щетиной. Во-первых, жесткие короткие волоски очень колючие, а во-вторых Штайнер считал, что это выставит его в дурном свете. Легкая небритость как маркер отсутствия должного ухода за собой, максималист Нейт именно так это воспринимал.
А ей было все равно. Даже если он не будет бриться неделю, что с того? Разве перестанет от этого быть собой?
«Иди сюда ко мне» — продолжал бубнить Штайнер. «Я так долго тебя ждал».
Он всегда был, казалось, слишком большим для нее, даже непропорционально. Слишком высоким, слишком тяжелым, слишком широкоплечим. Со спины его можно было принять за её родителя, но теперь это больше не волновало. Несмотря на то, что после больницы этот контраст стал еще сильнее. Эмма больше не стеснялась их разницы. Нейт сейчас здесь не потому, что она к нему прилипла, а потому что хотел этого больше всего на свете. И плевать, как это выглядит со стороны.
В любви маленький, хрупкий человек мог иметь над большим огромную власть.
Теплые губы касались лба, большой палец его руки чуть-чуть трогал кончики её ресниц, отчего Фастер вздрагивала. Ладони скользили по тонкому телу, согревали, чуть-чуть сжимали и пощипывали ягодицы. От этих прикосновений по телу ползли горячие мурашки, немного сбивалось дыхание. Он умел делать приятно.
Иногда носом Нейт задевал её щеку, затем спускался вниз, цеплял им шею, ключицы. Выдохни обжигали, случайные поцелуи прожигали насквозь. Расплавляли кожу в тех местах, где их касались губы. Мокро, скользко, сладко. Вновь мужчина опускался вниз, задирал короткую сорочку как можно выше, чтобы обнажить грудь. Твердые, розовые соски, бледные нежные ореолы. Как давно он хотел их увидеть? Как давно хотел коснуться языком, обхватить губами. Чуть посасывать, запоминая вкус. Запах. Её неловкое выражение лица, широко распахнутые глаза, которые блестели в свете тусклого месяца.
Хотелось укусить. Чуть сжать зубами кожу, надавить на нее, облизать и съесть. Словно голодному спустя много месяцев показали сладкое пирожное, силой воли этот голод не выходило унять. Только попробовать на вкус, а потом наброситься. Только тогда немного бы полегчало.