— Как он? – спросила Отрада, поглядывая в сторонку, чтобы не шибко любопытство свое показать. Она разлила по чаркам кисель и одну из них подвинула к знахарке.
— Да что ему, кузнецу, сделается, — та пригубила угощения и довольно чмокнула губами. – Ко мне брат его, Твердята, прибежал, вот я и заглянула. А то на мальце лица не было, за Храбра испереживался.
— Знамо дело, — вздохнула Любава, усаживаясь за стол напротив гости. – После таких-то напастей, что детушки вытерпели...
— Да-а-а, — Верея с чувством покивала. – И отца похоронить, и мачеху, и стрыя...
Отрада невольно потянулась к своей луннице. Когда с такой бедой сталкиваешься, пусть даже касаешься ее вскользь, начинаешь искать у Богов защиты. Горе такое – и говорить о нем страшно. Всю минувшую весну да лето Храбр лицом черен ходил, а дети и того хуже... Лишь по осени оттаяли самую малость, ожили.
— Ох, как подумаю... – Любава горько запричитала. – Загубить людей, когда те с праздничной ярмарки возвращались. Да еще в лесу, тайком напали, лиходеи! Это ж как Мать-сыра-Земля носит этих выродков рода людского! Ведь живут на белом свете женщины, которых они матерями величают... как токмо руки не поотсыхали у них.
Отрада вздохнула.
Да-а-а. Крепко тогда сотрясало их общину. Нескоро после такого в лес свободно, без страха начали ходить, а детей и того дольше не отпускали. На ярмарку в городище ездили дальней дорогой, короткой стезей страшились проезжать. А уж глядеть в спину кузнецу да перешептываться и до сих пор не перестали.
Отрада поежилась, обхватила себя за плечи руками. На глаза помимо воли навернулись слезы, и она поспешно заморгала, прогоняя их.
— Добро, сам Храбр не поехал!
— И детушки при нем остались, — знахарка тепло улыбнулась. – А ведь когда захворал он, то велел Твердяте с Нежкой на ярмарку-то ехать. Мол, с отцом их, с мачехой да стрыем. Они же торговали там еще, все руки были на пересчет. А мальчишка, вишь, воспротивился, не восхотел брата бросать. Ему досталось от Храбра порядочно, а потом оказалось, что все к добру было.
Некоторое время обе женщины молчали, думая каждая о своем. Потом Любава Брячиславна и посмотрела на притихшую на лавке дочь.
– Радушка, иди проверь, как там куры в клети. Да я еще бук водой залила, бадья в сенях стоит. Повороши там палкой, чтоб перемешалось все хорошенько.
Дочь подняла на мать насмешливый взгляд и улыбнулась: мол, не дитя сопливое уже, хочешь наедине со знахаркой о чем-то поговорить – так и скажи. А не утайкой из избы гони.
Но спорить не стала: послушно встала, заправила волосы под платок, всунула ноги в теплые валенки, накинула отцовский тулуп, в котором утонула, и вышла в сени, нарочно громко хлопнув дверь. Мол, ушла я, шушукайтесь на здоровье.
— Брат мой опять приходил, — поглядев ей вслед, горестно вздохнула Любава. – Все про избу да про Отраду речи ведет. Мол, я помру, девка сиротой останется. Еще и не просватанная, без мужского плеча и сама недолго проживет.
— Да что ж он раньше срока тебя на погребальный костер возводит, — нахмурилась Верея. – Такие разговоры и Богам не угодны.
— Глаз на избу положил, подлец, — так разозлилась Любава, что и слово дурное про брата родного не побоялась сказать. — Пока был жив мой Бус, Избор и к забору подходить страшился. Нынче же... вконец распоясался!
Но давно они уже к одному роду-то не принадлежали. Как выходила девка замуж, так входила она в род мужа, а от прежней семьи своей отворачивалась. Теряли над ней и отец, и братья прежнюю власть.
— Но и прав он тоже, — Любава приложила руку к груди. – Хрипы все страшнее да страшнее становятся. Даже отвары с ним уже не справляются. А коли твои отвары не помогают... – не договорив, она вздрогнула и махнула рукой.
— Ты бы сказала ей уже, — Верея покосилась в сторону плотно закрытой двери. – Пошто девку в неведенье держишь.
— Да пусть ее. И так сполна хлебнет, как я помру. Пусть хоть нынче обо мне не печалится, и без меня, старой, ей забот хватает...
— Ох, Любава, Любава, — Верея покачала головой, но женщина крепко стояла на своем.
Не в первый раз знахарка этот разговор заводила, все надеялась добром уговорить мать Отрады, чтобы та дочери и про хворь свою лихую рассказала, и что дядька ее сватает для своего меньшого сына, чает все избу к рукам прибрать...
Но Любава противилась отчаянно. Вот и нынче мотала из стороны в сторону головой и руку к груди прикладывала: туда, где давно уже поселилась когтистая, злая боль.
— Пойду я уже, и так припозднилась. Я тебе особый отвар замешала, его токмо на ночь пей, — Верея медленно поднялась с лавки и указала на один из горшочков. – А девке своей травок завари, а то вон какая бледнющая стала.
— Не отошла она еще, — с нежностью сказала Любава и встала вслед за гостьей.
У самой двери она схватила Верею за худое, сухое запястье и взмолилась с отчаянной пылкостью.
— Ты пригляди за ней, прошу! Не бросай девчонку, как я помру. Одна на всем белом свете она останется ведь. Сиротой во второй раз станет, — на глазах Любавы выступили слезы, и она поспешно моргнула.
