Джефф Марл, после долгого отсутствия возвращается на родину и приходит к своим старым друзьям — семейству судьи Куэйла. Но вместо отдыха он впутывается в историю с убийствами и покушением на убийство. Теперь ему на практике придется применить навыки, которые он получил, помогая Анри Бенколену.Разобраться в этом запутанном деле ему помогает молодой эксцентричный сыщик Росситер, который больше, увы, не появится на страницах романов маэстро.
Со стороны Венского леса надвигались сумерки. Розовый закат угас на равнине, где лежала Вена. В воздухе еще было слышно эхо колоколов. Деревья плели свои зеленые кружева из листьев вокруг уличных фонарей на Рингштрассе. Воздух был нежен, как отзвуки колокольного звона. Тишину опустевшего Грабена изредка нарушали шаги случайного прохожего.
В соборе Святого Стефана проводилась вечерняя служба. Из открытого кафе «Старая скрипка», где мы сидели, был хорошо виден его высокий ажурный шпиль, четко вырисовывавшийся на фоне неба. По улице шуршали шины автомобилей, свет из нашего кафе падал на яркую вывеску киоска. Шпиль Святого Стефана гордо возвышается над серыми домами, которые можно было бы счесть государственными зданиями, если б не чистенькие белые занавесочки на окнах и их веселая опрятность. Собор виден отовсюду, на его фоне маленькими кажутся городская ратуша, музей, другие церкви, и это правильно, потому как это Вена! В последних бликах заката на его крыше сверкнул черный орел Габсбургов — сверкнул и угас, словно голос труб в старинном забытом гимне.
Мой собеседник сидел в тени живой изгороди, и я видел лишь огонек его сигареты. На мраморном столике между нами стояли два стакана с кюммелем. Одной рукой он прикрывал стопку рукописных листков и лежавшую на ней желтую книгу, содержавшую в себе секрет ужасного отравления. Но мы не торопились говорить о книге, а также о прочих жутких вещах, связанных со страшными событиями в доме у заснеженных гор, — о жестянке с мышьяком, о топорике, о мраморной белой руке. Я вдыхал аромат лип и любовался шпилем собора. С его верхотуры можно было увидеть Альпы, в туманной дымке на западе можно было разглядеть баржи, ползущие по маслянистым водам Дуная, где в разное время появлялись легионы римлян, бонапартовы орлы и одетые во власяницы, закованные в латы крестоносцы, под стягами с алыми крестами плывшие дальше, к Черному морю. Сейчас Вена словно погружена в дрему, и потому самое время вспомнить былое. Кафе пусты. Франц-Иосиф, сверкание драгоценностей и блеск мундиров в Императорской опере угасли в сумерках, как и орел Габсбургов на крыше собора. Призрачные экипажи со скрипом следуют по Рингштрассе. Вот обедает король Эдуард, вот скрипки внезапно грянули вальс…
— Я подумал о статуе Штрауса, — сказал я, — а потом мне вспомнилась другая статуя.
Стул моего собеседника слегка заскрипел. Он недовольно махнул рукой.
— Это было полгода назад, — продолжал я, — и вы так и не рассказали мне, как обо всем догадались. Помните? Статуя была в крови. Вы сунули руку за кресло и извлекли убийцу, словно крысу из норы…
Мой собеседник смущенно зашевелился. Он сказал:
— Я коснулся трупа. Убийца уже был мертв. Это было самое ужасное. Вы хотите сказать, я, словно фокусник, достал из шляпы кролика. Но кролик был мертвый. Бедняга…
— Мне трудно найти в себе сочувствие…
— Я не об убийце… Я о другом… Послушайте… — Он дотронулся до рукописи. — Вы потому-то и описали все это?
— Ну да… Оставшимся детям трудно жить, зная, что кого-то из них подозревают… — Я махнул рукой в воздухе, изображая удар топорика, и мой собеседник поморщился. — В этом самом… Надо было развеять все слухи… И вот я встретил вас в Вене…
— Чего же вы от меня хотите?
— В истории нет концовки. Вы можете ее дать.
Некоторое время он сидел молча, лишь вспыхивала и гасла сигарета.
— Я прочитал рукопись, — сказал он, постучав пальцами по страницам. — Мне не придется дополнять слишком многое. У вас тут в общем-то все есть. Реплика Клариссы, конечно, служит хорошей под сказкой. Это самоочевидно. Ну и все связанное с вариациями на тему ядов. Все было так очевидно с самого начала, что я просто удивляюсь, как вы этого не поняли. Даже у меня не было всей той информации, которой располагали вы, когда взялись за рукопись. Вы видели проблески правды. Но приложили верную теорию к неверной фигуре.
Снова он погрузился в молчание, покуривая сигарету. Мы оба вспомнили о большом странном доме, где случились все эти убийства, о газовом свете, о бутылке бренди, о лестнице в подвал со следами крови. Старый дом, старый город, синие горы западной Пенсильвании вдруг ожили в мягких венских сумерках, а с ними и ужасы прошлого. Где-то в городе начали бить большие часы. Гулкие раскаты ударов ползли над крышами, и я машинально начал их считать. Раз, два, три, четыре…
Эхо пятого удара почти совсем стихло, когда мой собеседник снова заговорил. На мгновение огни проходящей мимо машины осветили его лицо, и я еще раз с удивлением подумал, что именно этот человек был единственным, кто понял, что именно произошло.
Шесть, продолжали бить часы. Семь…
— Позвольте мне пояснить, что я имел в виду, когда сказал, что вы применили верную теорию к неверной фигуре, — сказал мой собеседник. — Вот, например…
Чуть приподнявшись в кресле, судья Куэйл сказал: